Христианская литература

Вера глазами физика - Джон Полкинхорн
Он говорил через пророков

Роль Духа — вдохновителя Св. Писания — считалась отцами достаточно важной для того, чтобы уделить ей строку в символе веры. Я уже касался раньше вопроса о природе и назначении Библии, и не хочу повторять­ся. Мы опять приходим к тому, что отношения Духа с тварью настолько сложны, что их не удается распутать до конца. Писание возникло из вдох­новения, а не под диктовку; в нем наложились друг на друга непреходя­щая истина о Боге и те обусловленные культурой средства ее понимания и выражения, которые использовали авторы текстов.Утверждение, что Новый Завет вдохновлен Духом, подкрепляется тем фактом, что за тот краткий период времени, за который он был написан, появились Павел, Иоанн и автор Послания к Евреям — три выдающихся мыслителя, чьи творческие прозрения так и не были превзойдены в последующей исто­рии богословия.

Библия не является неким божественным учебником, в котором мы можем без особых трудностей находить прямые ответы на все свои вопросы. Я считаю, что понятие «классика» лучше всего выражает духовную силу и значение Св. Писания; оно укоренено в своей собственной эпохе, но благодаря своей универсальности способно говорить через века с лю­быми поколениями. Но эта классика не является просто повествованием, иллюстрирующим общие истины, а сохраняет особенности исторической конкретики. В Библии описаны основополагающие события, которые сфор­мировали древнеизраильский духовный опыт встреч с Богом, а также жизнь, смерть и воскресение Иисуса Христа, и на этой неустранимой основе дол-жно строиться целостное христианское понимание. Представленное в Биб­лии описание не является простой хроникой событий — повествование дано так, что открывает доступ к внутреннему смыслу, к сути происходя­щего в глубине описываемых событий (Евангелия имеют биографическую основу, но это не биографии).Такова сила классики, и уж тем более такой великой духовной классики, как Библия; эта сила заключается в способно­сти по-новому говорить с каждым поколением читателей, открывая все новые истины не под влиянием изменяющихся во внешнем мире обстоя­тельств, а благодаря все более глубокому проникновению в смысл текста. Когда наши современники встречаются с древними писаниями, для их понимания необходимо достижение творческого слияния «двух горизон­тов» — автора и читателя. Из внутреннего напряжения между прошлым и настоящим может прийти более глубокое постижение, в рамках кото­рого не будет ни отрицания необычности далекой от нас культуры, ни судорожного желания ограничиться только перспективой XX столетия. Вот что говоритТиселтон о герменевтической задаче: «Мы должны и со­хранять дистанцию, и быть открытыми к тексту, который сам приведет к тому, чтобы соединить оба горизонта»2''.Лишь таким образом мы можем надеяться достичь того, что Шлейермахер считал герменевтическим па­радоксом, — «понять автора лучше, чем он сам понимает себя».

Есть еще два вопроса, о которых я хотел бы сказать. Один из них связан с тем, что активность Духа по отношению к Св. Писанию не огра­ничивается только авторским творчеством. Дух действовал также при формировании и одобрении церковью библейского канона, при разви­тии понимания священных текстов в рамках церковной традиции. Как по происхождению, так и при интерпретации, Писание не есть внутрен­не бессвязный набор текстов, но, поскольку оно возникло в церковной общине, оно продолжает свое существование Е контексте ее герменев­тического наследия. Джеймс Бар напомнил нам, что Библия как таковая — это своего рода сжатая традиция, нараставшая из века в век путем включения в себя все новых и новых текстов, охваченных смысловым единством. Говоря о Ветхом Завете, он писал: «Писание удивительным образом очертило традицию в рамках библейского периода»26. Те, кто верит в Духа Святого, легко признают, что Он действует в ходе развития доктрины и что это развитие должно сохранять преемственные отноше­ния с библейскими корнями.

 

Упоминание о каноне позволяет мне перейти ко второму вопросу. Со спецификой христианского опыта связано, как мне представляется, стрем­ление принять Писание всерьез, во всей его полноте. Попытки ограни­читься тщательным отбором излюбленных фрагментов, по-моему, недо­пустимо обедняют общую картину. Я вовсе не считаю, что все части Биб­лии имеют одинаковую духовную ценность, и, к примеру, Послание Иуды столь же ценно, как и Евангелие от Иоанна, а Книга Эсфирь так же важна, как и Второисайя. Очевидно, ценность меняется от книги к книге, оче­видно и то, что на библейских страницах присутствуют явные противоре­чия и отнюдь не поучительные случаи. И все же, исходя из соображений, которые мне трудно выразить более ясно, я чувствую, что должен исполь­зовать каждую часть Писания подобающим образом и в соответствии с теми возможностями, которые они в себе несут.Только в таком случае мы увидим сопряженность беспорядочности и надежд в нашей жизни с бес­порядочностью и надеждами, показанными в Св. Писании.

Никейский символ веры непосредственно подошел к полному выра­жению тринитарной доктрины. В нем представлены три божественных Лица, но таинственная сторона их взаимоотношений не выговорена до конца. В более поздних формулировках, таких, как Qwcunque Vult (в так называемом Афанасьевском символе веры), были попытки восполнить эту нехватку, но они не получили статуса вселенского символа. Ясно, что ре­шение богословской задачи не было доведено до конца, однако ясно и то, что такое решение может быть вне рамок ограниченных возможнос­тей человеческого мышления.

Богословы различают божественную сущность (Бога-в-себе) и боже­ственную энергию или икономию (Бога, как Он проявляется в своем вза­имодействии с тварью). Мыслителя «снизу-вверх» волнует вопрос об ико-момии Троицы. До сих пор целью моих лекций было раскрытие путей понимания и выражения опыта встреч с Богом как с Отцом (трансцен-дентнымТворцом),как с Сыном (который открылся, воплотившись в Иису­се Христе) и как с Духом (работа которого проявляется в процессе на­шей жизни и космической истории), при сохранении основополагающих интуитивных представлений о едином Боге, идущих от иудаизма. Мысли­тель «снизу-вверх» видит с одной стороны ценность и необходимость дальнейшего обсуждения того, что относится к сущности Троицы и Ее имманентной стороне, с другой стороны он поражается уверенности, с которой многие богословы говорят о невыразимой тайне божественной природы. Столкнувшись с разговорами о perichoresis'e, об отцовстве и об исхождении, он часто удивляется: «А откуда они это знают?» Более глу­бокое обсуждение этих вопросов выходит за пределы моей компетен­ции, поэтому я удовлетворюсь здесь только некоторыми простыми на­блюдениями.

Первое из них связано с тем, что, какой бы ни была теоретическая сторона рассмотрения тринитарного вопроса, его происхождение связа­но с попытками церкви адекватно выразить тройственный характер опы­та встреч с Богом. Павел чувствует необходимость постоянно говорить о Боге-Отце и Господе Иисусе Христе и Духе Божьем и Духе Христо­вом (Рим 17; 8:9). Это и стало ведущей силой тринитарного мышления. Возвещение Единого в Трех и Трех во Едином - это не мистическая арифметика, а итог осмысления опыта.

В науке хорошая идея поражает своей способностью объяснить яв­ления, отличные от тех, что стали причиной ее выдвижения. Дирак при­думал уравнение для описания релятивистского поведения электронов — и вдруг, посмотрите-ка! - оно оказалось в состоянии объяснить и их загадочное магнитное поведение. Когда идея неожиданно оказывается столь плодотворной, мы убеждаемся, что мы на правильном пути. Учение о Троице, я думаю, открывает такие же возможности проливать свет на то, что раньше было неясным.

Мы хотим говорить о Боге как о личности, но понимаем, что Он — больше чем личность, во всяком случае, как мы ее понимаем. Нет сомне­ния, что здесь слишком грубы аналогии с непонятностью шестигранного куба для жителя двумерной плоской страны, но все же образ триипостас-ного Бога некоторым образом указывает на богатство трансперсональ-ности, которую мы не можем ясно представить в силу ограниченности возможностей нашего разума.

Для Восточной церкви характерно более серьезное отношение к «со­циальному» характеру общения божественныхЛицТроицы, в отличие от большей части западной мысли, скорее склонявшейся к тому, в чем ее упрекал Мольтман, — к «христианскому монотеизму», который сводил тринитарность к минимуму. «Социально» понятая Троица освобождает нас от статической и нарциссической интерпретации великих слов «Бог есть любовь» (1 Ин 4:16) и дает нам более динамичное представление о сути божественной agape, а также божественной природы. Иоанн Зизиу-лас выразил специфику восточной веры так: «Бытие Божье - это бытие в отношении: без понятия общения невозможно говорить о бытии Божь­ем... Немыслимо говорить о «едином Боге» прежде чем отметить, что это Бог, который есть «общение», или, говоря иначе, что это - Святая Трои­ца». Впрочем, и здесь надо отдать должное Западу, реляционная модель Троицы у Августина (в которой Бог - это Любящий, Сын - Возлюблен­ный, а Дух—Любовь, которой они обмениваются) по содержанию близ­ка к идее динамического взаимообмена; хотя Гантон критиковал аналогии Августина за то, что они связаны с «взглядом, что неведомая субстанция поддерживает собой все три Лица, а не конституируются их взаимоот­ношениями». Троица- это не божественный эпифеномен.

Представление о бытии как общении отчасти созвучно манере совре­менной науки говорить о физическом мире. Появление теории относи­тельности и квантовой механики заменило Ньютоново представление о мире как множестве изолированных частиц, движущихся по собствен­ным траекториям во «вместилище» абсолютного пространства, на дру­гую картину, гораздо лучше показывающую взаимосвязанность всего су­щего — и в описании, и в поведении. Внутренняя взаимозависимость есть и в картине единства пространства и материи, наблюдателя и наблю­даемого. Части квантовой системы сохраняют свойства нелокальной «со-вместности-в-разделенности», как бы далеко они ни оказались простран­ственно.Торенс особо выделил это современное поколение «онто-реля-ционных понятий» и сравнил их со средневековыми тринитарными иде­ями Ришара Сен-Викторского31.

Юрген Мольтман, рассматривая тринитарные вопросы, особо выде­лял значение Голгофы как божественного события: «То, что произошло на кресте, следует понять как событие в отношениях между Богом и Сыном Божьим», событие, при котором «Сын испытал смерть, а Отец испытал смерть Сына»33. Согласно его пониманию, «всякий, кто говорит о Троице, тем самым говорит о кресте Иисуса и не должен рассуждать в терминах небесных загадок»". Утверждение, будто то, что доступно на­шему познанию (крест), является реальной основой для понимания сути (тайны божественной природы), есть своего рода богословский реализм. Вспоминается в этой связи известное приравнивание Карлом Ранером (Rahner) Троицы как икономии к Троице как сущности35. Можно вспом­нить также забавный лозунг научного реалиста «эпистемология моделирует онтологию», утверждающий возможность понять физический мир в нашей встрече с ним.Тройственность нашего религиозного опыта дол­жна отражать тройственность Бога. В богословском плане все виды реа­лизма опираются на согласие Бога, потому что Он не поведет нас в лож­ном направлении ни в откровении о Самом Себе, ни в отношении того, как работает сотворенный Им мир.

Надо отметить, однако, что многое из сказанного Мольтманом о Боге и кресте имеет бинитарный характер; лишь после завершения основной части его рассуждений речь идет о «Духе, который оправдывает без­божника, исполняет предреченное с любовью и даже воскрешает мерт­вого»37. Не является ли это еще одним примером скрытости Духа? И не в этом ли объяснение того, почему Иисус столь мало учил о Святом Духе? Евангелия связывают с действием Духа важнейшие события зачатия Иисуса (Мф 1:20;Лк 1:35), Его крещения и последовавших искушений (Мк 19-13 и пар.), но дальше о нем говорится мало, если оставить в стороне особый случай рассуждений Иоанна. Бинитарное впечатление при чтении Ново­го Завета возникает часто, но все же последующий церковный опыт по­нимания Духа подвел церковь к тому, чтобы отклонить все менее значи­мое, чем тринитарное учение. Я уже писал, что богословие зависит от содействия «логики, основанной на литургии». Учение оТроице возник­ло из христианской необходимости говорить в богослужении: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу», исходя при этом из опыта молитвы в Духе к Отцу через Сына40. Как говорил Григорий Нисский: «Понятия создают идолов.Только чудо понимает».

или

Предыдущая глава Следущая глава