Христианская литература

Вера глазами физика - Джон Полкинхорн
Верим в единую, святую,соборную и апостольскую Церковь

Ни один ученый не будет отрицать важность совместной работы в рамках традиций сообщества, благодаря которому каждый овладевает профессиональным умением научного поиска, проходя от ученичества до зрелого мастерства в научном труде42. Это верно и по отношению к одиноким гениям, вроде Генри Кавендиша или Альберта Эйнштейна, и по отношению к великой армии честных тружеников.Такое утвержде­ние вовсе не означает, что не бывает ситуаций, когда люди, способные на необычные и верные прозрения, оказываются одинокими и становятся в оппозицию к большинству, разделяющему общепринятую точку зрения.

 

В геофизике был свой «Афанасий против всей вселенной» Альфред Веге-нер (Wegener), который упорно отстаивал идею дрейфа материков воп­реки всем другим мнениям на этот счет. В конце концов его теории были признаны научным сообществом, и он победил так же, как когда-то Афа­насий одолел ариан. Я уже достаточно много сказал о том, почему я убеж­ден, что ни в коем случае конечное оседание интеллектуальной пыли не обуславливается постепенным и неохотным согласием под влиянием мощ­ной пропагандистской машины (глава 2). Причины таких изменений су­ществуют, но они появляются внутри и при участии сообщества, ищуще­го истину.

Те, кто утверждает, что мы живем уже в постсовременную эру, часто приводят в качестве одного из важнейших ее признаков тот факт, что важную роль в организации нашей жизни играет сообщество. С фило­софской точки зрения это означает, что понятие личности должно быть признано не совпадающим с понятием индивида, поскольку личность вносит во внутреннее состояние индивида определенную матрицу вне­шних отношений. Аласдер Макинтайр писал, что моральную теорию сле­дует рассматривать в рамках социальной практики (praxis) сообщества, и в качестве образцового примера такого подхода он приводит устав св. Бенедикта.

Все это делает современные условия благоприятными для принятия идеи о том, что христианская община, церковь, должна найти свое место в узких границах символа веры. Конечно, было бы чрезмерным упрощени­ем считать церковь богословским эквивалентом научных сообществ, о ко­торых я говорил раньше; это означало бы упустить слишком важные ас­пекты ее природы, о которых постоянно свидетельствуют члены церкви. Научное сообщество оборачивается назад, чтобы взять в прошлом про­зрения и накопленные знания предшествующих поколений ученых и ис­пользовать их в качестве стартовой площадки для будущих открытий. Цер­ковь тоже постоянно обращается к прошлому, к смыслу основополагаю­щих событий и накопленному пониманию, воплощенному в традиции, но ее обращенность к надежде в будущем не имеет аналога в мирской жиз­ни. В богословских терминах церковь — это не только историческое со­общество, но также и эсхатологическое сообщество. Эта двуаспектность выражается также и в двойственности языка. Модус прошлой истории выражается в керигме (возвещении) и традиции, а эсхатологический мо-Дус выражается в доксологии (ср. восхваления в Откр 4; 5:6-14; 79-12 и др.). Именно Дух играет основную роль в созидании эсхатологической ориен­тации церкви, потому что, напомним, он есть аггаЬдп    — гарант предвидимого, того, чему надлежит быть (2 Кор 1:22; 5:5; Еф 1:14).

Зизиулас выразил это, причем даже и в отношении ко Христу, когда писал:

Итак, если становление в истории — это прежде всего домострои­тельство Сына, то в чем же тогда вклад Духа?.. Он состоит в том, чтобы освобождать Сына и Его домостроительство от гнета исторической необхо­димости. Если Сын умирает на кресте, подчиняясь таким образом историчес­кой необходимости, то именно Дух поднимает Его из мертвых*.

Мыслитель «снизу-вверх» спросит, где же корни того опыта, который побуждает церковь говорить о себе не только в исторических терминах, но еще и в терминах, выводящих за пределы истории. Ответом должно быть ее участие в евхаристии. Зизиулас писал: «евхаристия конституиру­ет бытие Церкви»45. В нее вовлечены и Христос, и Дух; и историческая память, и эсхатологические чаяния; иanamnesis (нынешнее участие в про­шлой реальности), и epidesis (призывание Духа, чтобы Он нисшел к нам), и koinon/fl (сопричастность всех в вечной жизни Христовой). И в главном евхаристия имеет особый характер, выраженный словами «уже, но еще не»: «Ибо всякий раз, как вы едите этот хлеб и пьете чашу, — вы смерть Господа возвещаете, пока Он не придет» (1 Кор 11:26). Это одновремен­но и воспоминание о Голгофе, и предвидение небесного пира в Царстве Божьем. Я хотел бы дополнить это своим личным свидетельством того, что действительно здесь, в реально совершаемой ныне евхаристии, есть таинственный, но несомненный опыт встречи с прошлым событием и будущей надеждой.

Если евхаристия имеет столь важное значение, то возникает вопрос, почему она не получила формального признания в символе веры. Ответ, я думаю, таков: в духовной жизни церкви она столь центральна, столь зна­кома и понятна всем, что не было никакой нужды прямо на нее ссылаться. Так же точно и опыт спасения во Христе был столь очевиден для ранней церкви, что теории искупления появились позже, в ходе последующего развития мысли; так же и опыт реального присутствия Христа в таинстве столетиями переживался непосредственно, пока не начались искусствен­ные дебаты о способе и характере этого присутствия, которые внесли немало смущения в христианский мир. Многие века христиане произно­сили символ веры не иначе как в контексте евхаристии. Точнее, такой подход зарождается в V веке и связан со стремлением отмежеваться от ересей, тогда как первоначальный символ веры был более тесно связан с крещением. Кажется вполне вероятным, и не в последнюю очередь бла­годаря тому, что синагога уже имела свое собственное исповедание веры в виде «Слушай, Израиль» {Shema), что христиане, собиравшиеся для пре­ломления хлеба, прежде всего связывали это действие с активным выра­жением исповедания своей веры в Бога, и эта великая благодарственная молитва (anaphora), средоточие евхаристии, с самого начала христианства, насколько можно проследить в прошлом, всегда включала в себя великие темы творения и искупления*.

В моих собственных, спотыкающихся и неадекватных попытках по­нять реальное присутствие Христа в этом таинстве47, я пришел к тому, что, в соответствии со многими современными рассуждениями на эту тему, евхаристия - это целостное действие собравшейся общины веру­ющих, которое совершается с их дарами хлеба и вина, помещенными на алтаре.Такое понимание делает постижимым присутствие Христа и дей­ствие Духа и освобождает нас от квазимагического отношения к этим элементам вне их связи с таинством как целым. Я писал, что «хлеб и вино некоторым образом становятся неотъемлемой частью целостного евха­ристического действия, которое не является ни отстраненно магичес­ким, ни только лишь символическим». Роль этих элементов в эсхатоло­гическом действии евхаристии в каком-то смысле связана с космическим предназначением — искуплением не только человечества, но и приро­ды — это и должно быть целью Творца по отношению к Его творению как целому.

Для успешной христианской экклезиологии необходимо как высокое понимание смысла человеческой солидарности, так и должное восприя­тие онтологической реальности причастия. Зизиулас делает такой под­ход основой своей богословской концепции, когда пишет в связи с Троицей: «Только причастие дает возможность подлинно «быть»: без этого ничто не существует,даже Боп/'.Труднопонимаемую нелокальность, или единство-в-разделенности, которая обнаружилась в квантовой теории, можно считать слабым отражением основополагающей роли взаимосвя­зи, ключевая роль которой видна даже при изучении первоистоков физи­ческого мира.

Классическое выражение целостного характера церкви заключается в ее названии «тело Христово»51 (Рим 12:3-8; 1 Кор 12:12-27; Еф4:15-16). Корпора­тивные подтексты имени «Сын Человеческий» звучат здесь в полный го­лос. Зизиулас выразил это с парадоксальной силой: «Христос без своего тела — уже не Христос, а индивид худшего рода»". Это, я думаю, означа­ет, что если не существует способа нашего инкорпорирования во Христа, мы вынуждены находиться в состоянии предельной безнадежности нашей личной неадекватности, а Иисус остается для нас всего лишь дразня­щим недостижимым идеалом.

Основное требование христианской жизни состоит в том, чтобы признать нашу гетерономность. Мы не способны прожить жизнь в одиночку, и Его служение состоит в том, что вместе мы обретаем совершенную свободу.

И снова повторю, что евхаристия дает эмпирическое выражение этих идей. «Так как хлеб — один, то мы многие — одно тело; ибо все прича­щаемся от одного хлеба» (1 Кор 10:17). Литургическая сила этих слов не­редко, к сожалению, ослабевает от того, что мы используем на богослу­жении отдельные облатки, а не цельный хлеб.

Нельзя говорить о высокой сути святой кафолической и апостольской Церкви без того, чтобы отдавать себе отчет в существовании дистанции между идеалом и реальностью. Не без иронии отметим, что евхаристия, которая понимается богословами как основание единства, исторически была основанием разделения, и церковные подтексты различных наиме­нований литургии - Месса, Святое Причастие/Трапеза Господня - слиш­ком явно напоминают об этом. Я лично выступаю не столько за органи­ческое единство между церквами, сколько за допущение к полноте брат­ского евхаристического общения членов разных церквей, чтобы народ Божий собирался бы за столом Господним без каких-либо исключений53.

Я думаю о противоречивости христианской истории. Это не только такие ужасные дела, как крестовые походы, инквизиция или религиозные преследования, но также чувство страха и никчемности, присущее как нашей, так и церковной жизни. Ницше сказал: «Его ученики должны были бы выглядеть более спасенными, чтобы я уверовал в их Спасителя»54. Но существует, однако, и продолжающееся реформирование и обновление, которые верующий связывает с работой Духа. Времена крестоносцев -это одновременно и времена св. Бернарда и цистерцианцев, св. Францис­ка и братьев-миноритов. Церковь - не только semper reformanda (всегда нуждается в реформах), но также и semper reformata (всегда реформируе­ма). Она - сообщество грешников на пути к спасению. Церковь живет в напряжении между «уже» и «еще не», сохраняя в своей институциональ­ной форме капитал своего исторического прошлого и будучи при этом открытой к дарам Духа на своем пути к эсхатологическому будущему.

Церковь — это место, где осуществляется христианская работа (praxis), где община осуществляет опыт жизни в послушании, свидетельствуя о пути Христа. Эти лекции очень концептуальны по тону, но религиозные идеи, которые мы попытались здесь обсудить, не предназначены для о

 Евхаристия  как основа и  средство достижения христианского единства убедительно страненного изучения.

|

Их принятие влияет на сам образ нашей жизни. Мы все знаем слова Маркса: дело заключается в том, чтобы изменить мир, а не только объяснить его; но ясно и то, что оба эти действия внутренне взаимосвязаны. Есть практический круг, связывающий понимание и дея­тельность: мы должны объяснить, чтобы выделить основу для действия; мы должны быть готовы к действию, показывающему преданность вере. Роман Грэма Грина «Тихий американец» показывает, сколь опасны доб­рые намерения, не опирающиеся на умение различать.

Христианский praxis особенно подчеркивали представители южноаме­риканского богословия освобождения55. Их общины, поставленные пе­ред задачей ответить на призыв Евангелия в ситуации гнета и лишений, являются свидетелями подлинно христианского понимания «снизу-вверх». Тем не менее их прозрения не могут стать образцом для всех, потому что часто связаны с революционными политическими программами. Есть великое множество разных видов христианского практического служе­ния, формы которых зависят от контекста, как любил подчеркивать еще св. Франциск Сальский.Универсальнатолько Церковь, где бы она ни была, и она призвана выразить свою веру в действии:

Если брат или сестра наги и лишены дневного пропитания, и скажет им кто из вас: идите с миром, грейтесь и питайтесь, но не дадите им необходимого для тела, — какая польза? Так и вера, если не имеет дел, мертва сама по себе. (Иак 2:15-17).

"Gutierrez (1988); Rowland and Corner (1990)

или

Предыдущая глава Следущая глава