Христианская литература

Вера глазами физика - Джон Полкинхорн
Человечество

[Мы] верим ...

Прежде, чем пытаться сформулировать символ веры ученого, необходи­мо выложить на стол метафизические карты. Они могут быть довольно мелкими, без тузов и картинок, однако честность требует, чтобы они были показаны. Некоторые игроки могут вообще не признавать у себя наличие таких карт, но всякий, говорящий вам, что «космос это все, что существу­ет, существовало или будет существовать»1 и отождествляющий космос с тем, что под ним подразумевают ученые-космологи, уже делает метафи­зическое заявление. Даже выдающийся биохимик, который говорит: «Все может быть сведено к простым, банальным механическим взаимодействиям. Клетка является машиной. Животное является машиной. Человек являет­ся машиной», явно выходит за пределы (meta) своей биохимии. Все дело в том, что никто из нас не может обойтись без метафизики. Нам необхо­димо сформировать мировоззрение, выходящее за пределы каждой от­дельной научной дисциплины. Ученым свойственно с ужасом отшатываться от идей, которые, как им кажется, являются слишком общими и слишком туманными, и тут же убеждать всех нас в том, что открытия в их собствен­ной области знания являются всеобщими законами. ДжеффриУикен как-то заметил: «Хотя ученые официально тщательно избегают метафизики, они ее нежно любят и занимаются ею в популярных книжках, как только им представится такая возможность». И если уж мы так или иначе оказываем­ся метафизиками, давайте хотя бы откровенно в этом признаемся.

Ян Барбур выявил три точки пересечения современной физики с ме­тафизикой: (1) временной характер и историчность (физический мир по­стоянно находится в процессе становления); (2) случайность и законо­мерность (переплетение упорядоченности и хаотичности как основа пло­дотворного эволюционного процесса); (3) целостность и новообразование (с возрастанием сложности организации образуется новое целое, которое не может быть описано как совокупность составляющих его частей). Эти положения часто становятся предметом обсуждения5. Ес­тественно, Барбур признает неадекватность метафизики, которая исполь­зует физику только как трамплин для выхода в запредельное. Для бого­словия главными метафизическими вопросами являются человеческая при­рода, а также последовательность и правдоподобность идеи Бога, темы, в которых физические соображения могут сыграть лишь незначитель­ную роль. Их обсуждение требует гораздо более широкой компетенции и больших усилий хотя бы потому, что ни одна из этих тем не является полностью независимой и, таким образом, они должны рассматриваться вместе. Будь вселенная просто механической, и человек не более, чем машиной, тогда Небесный Часовщик, единственно возможный бог для такого мира, оказался бы неудовлетворительным и в конечном счете бес­полезным божеством, что очень ясно показала нам очевидная бесплод­ность деизма XVIII века.

Задача действительно непростая, но ученый должен собрать все свое мужество и взяться за нее.То, с чем он сталкивается в метафизике, есть предельная форма поиска универсальной теории, желание объединить знание в одно приемлемое целое. Физики должны быть последними, кто довольствуется «метафизической скромностью»6, отвергающей стремле­ние к достижению абсолютного понимания. Чутье ведет их к Теории великого объединения7. Однако не стоит слишком обольщаться насчет возможных успехов. Даже в физике теории объединения разработать непросто.

Несмотря на мое утверждение об очевидной взаимосвязи основных метафизических вопросов, вначале придется рассматривать их последова­тельно. Эта глава посвящена нашему пониманию человеческой природы. Томас Нейджел начинает свое наступление на проблему душа-тело с при­знания, что то, что он говорит, может быть «не более чем досократические блуждания»6. Анаксимен был не прав, когда в VI в. до РХ предположил,что материя происходит из воздуха посредством конденсации в более или ме­нее разрежённые состояния. Бросив взгляд в прошлое, мы увидим, что это была одновременно и безнадежная попытка решить проблему, основываясь лишь на собственной интуиции, и блестящая догадка, что за разнообразием проявлений физического мира может стоять ограниченный тип основного физического материала. Мы, ученые, занимающиеся физикой элементарных частиц, можем считать Анаксимена первым в длинном ряду тех, кто разра­батывал эту дисциплину.

Сегодня попытка с ходу разрешить проблему взаимоотношений души и тела, лежащую в самом центре метафизики человека, выглядит абсолют­но безнадежной. Однако, если провести тщательную разведку, могут об­наружиться хоть сколько-нибудь обнадеживающие направления, куда стоит бросить войска.Так как же нам выбрать линию атаки?

Мир мысли делится на мыслителей «сверху-вниз», которые исходят из общих принципов и следуют их четким определениям, и мыслителей «сни­зу-вверх», которые чувствуют, что наиболее безопасно начать с фундамента частностей, а затем понемногу строить, обобщая. Можно сказать, «Платон против Аристотеля». Как физик,* симпатизирую последнему. (Я принадле­жу к поколению теоретиков, которые идут по следам экспериментаторов, пытаясь осмыслить их открытия, в отличие от современных храбрых порт­няжек, которые надеются решить все возникающие проблемы одним махом, лишь правильно приложив супертеорию.) В действительности, стоит ра­зумно использовать оба подхода, не отбрасывая особенности и не отвергая смелые попытки применения общих принципов. А. Н.Уайтхед хорошо описал такой метод: «Путь открытий подобен полету на самолете. Мы взлетаем с земли, где тщательного изучили каждую травинку; летим в про­зрачном воздухе вдохновенных обобщений, а при заходе на посадку вновь пристально рассматриваем ландшафт, рационально интерпретируя его»9. Я думаю, начать полет в метафизические эмпиреи можно со взлетно-поса­дочной полосы, называемой «сознание».

Существование сознания факт огромного значения в нашем мире. Каж­дый из нас знает это из собственного опыта; только наиболее скептичные из философов могут сомневаться в том, что мы правильно экстраполируем наше индивидуальное восприятие сознания, веря в то, что им обладают другие люди и, в меньшей степени, высшие животные. Это один из пред­метов нашей гордости; Паскаль писал, что «все тела, небо, звезды, земля и ее царства не стоят и малейшего ума, ибо он знает их всех и сам себя, тогда как тела не знают ничего»10. Суть сознания в интуиции, а не в логи­ке. Компьютер может выполнять невероятно сложные логические опера­ции, но если бы мы были уверены, что он обладает сознанием, то чувство­вали бы этически неприемлемым его выключить. Может ли компьютер достигнуть такой степени сложности, что будет в состоянии генериро­вать сознание, - вопрос чрезвычайно спорный. К тому же ему надо будет убедить нас в гам, что это действительно так. Очевидно, что в тесте Тью­ринга эксперт скорее будет руководствоваться интуитивным чувством

взаимопонимания, чем логикой; именно самосознание приближает нас к цен­тру тайны личности.

Эрвин Шредингер как-то сказал: «Хотя жизнь и могла возникнуть в ре­зультате случая, я не думаю этого о сознании. Сознание не может быть описано в терминах физики. Ибо сознание это основа всего. Оно не может быть описано чем-то еще»11. Это привело его к идее универсального созна­ния, включающего все. Я не могу следовать таким путем, ибо это вступает в противоречие с нашими представлениями об индивидуальности; но то, что мировоззрение, которое не принимает в расчет сознания, никуда не годится, не вызывает никакого сомнения. Лунный ландшафт редукционистской науки, игнорирующей все, кроме материи, не место для жизни людей. Кейт Уорд пишет, что материализм — это «победа абстрактного над конкретным, простого над сложным, грубых фактов над сверхчувственной необходимостью»12. Материализм бросает вызов нашему разуму и объявляет не заслуживающим внимания наиболее значительное событие в истории космоса: осоз­нание вселенной самой себя.

Такого же мнения я о любой оценке реальности, не учитывающей того, что средневековые схоласты называли интенциональное бытие (intentional being). Человеческая свобода должна быть понимаема в строгом смысле как свобода делать что-либо и свобода не делать этого (так называемая свобода безразличия, «liberty of indifference»), а не в смысле желательности действия (свобода спонтанности, «liberty of spontaneity»), которая совмес­тима, как ясно показал Лютер, с непреложной необходимостью, посколь­ку желание и действие могут быть объединены причинной связью13. При­нимая решение, мы неизбежно оказываемся перед выбором, и, как след­ствие, встает проблема моральной ответственности. Эти слова я готов по­местить на мое метафизическое знамя.

Спор о человеческой свободе и детерминизме имеет долгую историю, но я никогда не поверю, что этот спор лишь высокопарная болтовня сложных механизмов, а не осмысленная дискуссия. Разум тесно связан со свобо­дой, ибо, грубо говоря, если мозг это машина, то что тогда заставляет его работать? Несомненно, давление эволюционной необходимости обеспечивает (а ДНК в закодированном виде передает) определенное соответствие мышления и реальности, но тонкость и глубина человеческого разума тре­буют гораздо более серьезного объяснения, чем просто результат борьбы за выживание. Как иТомас Нейджел.я верю,что «эволюционное объясне­ние нашей способности теоретизировать оставляет совершенно непонятным умение постигать истину»и.Такая способность требует признания за человеческим разумом самостоятельной ценности, что невозможно, если мы считаем его побочным продуктом простой физической необходимости. Джон Макуэри совершенно верно заметил, что «оправдание свободы... в том, что она является исходной посылкой любой науки, исследования и аргументации. В отрицании свободы есть внутреннее противоречие, reductio adabsurdum аргументов, ведущих к нему». Мы не должны пилить сук раци­ональности, на котором сидим.

Таким образом, для меня существование рациональности и свободной воли есть часть фундамента, на котором строится метафизика «снизу-вверх». Стратегия строительства заключается в том, чтобы одинаково се­рьезно относиться ко всем основным аспектам человеческого существо­вания. Полагаю, что критики могут возражать против эпитета «основной», считая его неверным по отношению к человеческому сознанию, но в я ответ укажу на некоторую непоследовательность тех, кто относится к разуму и воле как к вторичным явлениям. Эта непоследовательность по­стоянно подтверждается нашей неспособностью жить вне сферы наших исследований иначе, чем люди, обладающие свободой воли и разумом.Те, кто сводят человеческое существование к физическому процессу, в сущ­ности, смутно надеются, что когда-нибудь это можно будет доказать. Острый на язык физик Вольфганг Паули называл это «кредитами на буду­щее». А пока, по причине отсутствия доказательств, не будем укладывать наше мировоззрение в прокрустово ложе упрощений. Как и Томас Нейд-жел, я бы хотел, например, «считать действие основной психической, или, если быть более точным, психофизической категорией, не сводимой ни к физическим, ни к другим ментальным понятием».

Таким образом мы утверждаем необходимость широкого и многознач­ного взгляда на человеческую природу.Такой подход не позволяет огра­ничиваться примитивным взглядом на человека как на эволюционную ма­шину или компьютер, сделанный из мяса. Наша природа не может быть описана в таких уничижительных терминах. Хайдеггер говорил, что Dasein (наличное бытие) «не имеет свойств, только возможности», а значит, бес­предельно. Я бы хотел двинуться дальше, за пределы признания свобод­ной воли и интеллекта, чтобы различить составляющую человеческой жиз­ни, называемую «духовность». Под ней я подразумеваю те стороны наше­го существования, которые указывают на нашу незавершенность и под­держивают стремление к осуществлению, возможному только вне нас. Питер Бергер (Peter Berger) обращает внимание на «сигналы трансцен­дентного», которые можно обнаружить в нашей повседневной жизни: а) аргумент порядка (в основном, интуитивное понимание того, что история это не сказка, рассказанная идиотом; роль родителей, успокаивающих испуганного ребенка, не в том, чтобы мило его обманывать); б) аргумент игры (жизнелюбие, не сказать — радость, продолжает существовать, не­смотря ни на что); в) аргумент надежды (что-то оставляется на будущее, которое есть необходимое завершение настоящего); г) аргумент прокля­тия (наш ужас перед Гитлером и Сталиным как ощущение трансцендент­ной моральной серьезности этого мира); д) аргумент юмора (жизненный опыт позволяет нам чувствовать нелепость, которая «отражает томление человеческого духа в этом мире»

 Я бы еще хотел добавить аргумент математики19. Природа этого предмета вызывает горячие философские дискуссии, но для тех, кто занимается им постоянно, она заключается больше в открытиях, чем в построениях. Математики могли бы согласить­ся со св. Августином, что «человек не критикует ее как наблюдатель, а радуется ей как открыватель»20. Здесь есть указание на самостоятельный мир вечной истины, доступный для исследования.

К этим сигналам трансцендентного можно добавить и менее выраженное признание безграничного стремления чего-то достигнуть вопреки человеческой ограниченности, упорный отказ сказать последнее сло­во о человеческой ничтожности на космической сцене. Для верующего это может быть призывом к уподоблению себя Богу с чувством абсолютной зависимости, которое Шлейермахер считал основой религии. Для таких атеистов, как Жак Моно или Стивен Вайнберг" героическим вызовом бессмысленной и враждебной вселенной. Для большинства же на Западе это ведет к не совсем ясному для них самих отношению к рели­гии; люди не способны ни принять, ни полностью отвергнуть ее, храня воспоминания о старых религиозных сказках где-то в глубинах своей па­мяти скорее как поэзию, чем как довод. V многих в жизни есть дыра в форме Бога, и прав был Лендон Гилки, сказавший о людях нашей эпохи: «Поразительно, что более всего мы замечаем нашу связь с безусловным через ее отсутствие».

Подобные соображения убеждают меня в том, что в оценке человече­ства надо основываться не только на преходящем опыте нашей индиви­дуальности. Беспредельность в человеке надо соотносить с тем, что ле­жит вне нас и что я назвал духовностью, вносящей в поток времени голос вечности. По словам ДиогенаАмена,здесь мы входим во «владения серд­ца». Их исследование «связано с поиском смысла жизни. Этот поиск под­разумевает участие интеллекта, но на карту поставлена вся наша личность. Ведь требуется решить, кто мы такие, кем должны быть, кем можем стать,»". Далее он говорит, что «не ищущие ответов на фундаментальные вопросы, касающиеся существования и упорядоченно­сти вселенной, «как нам жить» и «на что надеяться», должны объяснить, почему они этого не делают».

Однако существует и темная сторона человеческой природы, врож­денный порок, который делает тщетными все наши лучшие побуждения. Взгляд внутрь себя и внимательное изучение истории показывают склон­ность к развращенности и разочарованиям. «Итак, я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое» (Рим 7:21).Так, часто осво­бодитель страны оказывается очередным тираном. Если использовать хри­стианскую терминологию, мы имеем дело с грехом, который Райнхольд Нибур (Reinhold Niebuhr) однажды назвал единственным эмпирически до­казуемым элементом христианской доктрины. Его гибельное влияние при­сутствует в человеческом обществе. Гутиеррес говорит, что «грех очеви­ден при деспотии, в эксплуатации человека человеком, в рабстве и при расовом и классовом господстве»26. Но каждый из нас знает, что грех также присутствует и в каждом наполненном страхом сердце. Грандиозный миф из 3-ей главы Книги Бытия диагностирует возникновение этого неду­га отпадением от Бога. Это означает, что мы по природе не самодостаточные существа, но в нашей гетерономии нам нужно найти путь воссое­динения с Основанием нашего бытия. Падение нельзя понимать как еди­ничный гибельный акт наших прародителей, от которого все беды. Одна­ко в ходе человеческой эволюции должен был быть период пробужде­ния самосознания, сопровождаемый началом осознания Бога, во время которого человеческое утверждалось в противостоянии божественному. Последствия того, что человек отвернулся от божественного присутствия, нашли свое воплощение в культурных и социальных структурах, и теперь все усиливающиеся ложные притязания человека на самостоятельность передаются из поколения в поколение. Возможно даже, что это могло вызвать генетическое преобладание определенного типа человеческой природы. Я не приемлю убежденности социобиологов в генетически де­терминированном поведении человека, но, несомненно, генетика накла­дывает свои ограничения. Именно так сегодня можно понимать традици­онную богословскую концепцию наследования человеком греховности, для освобождения от которой мы нуждаемся в благодати Божьей.

Дискуссия зашла так далеко не для того, чтобы отвергать нашу погру­женность в физический процесс, и не для отрицания эволюционного про­исхождения человека из животного мира. Необходимо понять, что в че­ловеке возникло нечто новое. На простейшем уровне это выразил Яков Броновский, комментируя работу этологов и бихевиористов, попытавшихся уподобить друг другу поведение людей и животных: «Такое уподобле­ние не может быть полным. В человеке есть что-то уникальное, потому что в противном случае, очевидно, утки читали бы нам лекции о Конраде Лоренце, а крысы писали бы статьи о Б. Ф. Скиннере»27. На более глубо­ком уровне Георг Штайнер говорит, что «только человек может разрабо­тать и использовать грамматику надежды... Конкретнее: из всех эволюци­онных приспособлений для выживания важнейшей я считаю способность использовать будущее время глагола. А иначе, как тогда психология при­обрела эту чудовищную и освобождающую силу?»28. Человечеству откры­ты широкие горизонты реальности —факт, нашедший свое богословское отражение в нас — грешных, кающихся, благодарных существах.

Джон Лолкинхорн   - Вера глазами физика

Этот характер духовной открытости, присущий человечеству, несколько не согласуется с нашим пониманием истории непрерывного развития, ко­торая связывает сегодняшнюю вселенную с расширяющимся и быстро трансформирующимся огненным шаром, образовавшимся в результате Большого Взрыва. Нет ничего особенно духовного в плотном скоплении кварков (Ю •" секунд с момента возникновения вселенной) или в богатых аминокислотами бассейнах на поверхности молодой Земли. Так откуда тогда взялась духовность? Артур Пикок говорит: «Мы видим мир, кото­рый находится в процессе постоянного совершенствования. Посредством внутренне присущих ему свойств и характерных особенностей он произ­водит новые формы жизни. Сейчас материя может рассматриваться как самоорганизующаяся»29. И далее он продолжает: «Мы не можем не прийти к такому взгляду на материю, согласно которому ей присуща менталь­ная, личностная и духовная деятельность». Я согласен с этими словами, но это скорее постановка проблемы, чем ее решение.

Сторонник неодарвинизма, вероятно, отнесется к такой концепции как к попытке подпольного креациониста найти место, куда бы приткнуть свое псевдобожество. Однако можно, до некоторой степени допуская истинность теории естественного отбора, соглашаться, что это еще не все. Тут существуют две большие проблемы. Одна - это вопрос о временной шкале.Три или четыре миллиарда лет могут показаться слишком большим промежутком времени для возникновения и эволюции жиз­ни, но именно столько потребовалось для ее невероятно сложного раз­вития. Кто-нибудь вроде Ричарда Доукинса может представить убеди­тельную картину того, как отсев и накопление небольших различий могут произвести огромное разнообразие видов, но ученый-физик инстинктив-

но захочет увидеть оценку, хотя бы грубую, количества маленьких шагов, отделяющих слабую светочувствительную клетку от полностью сформировавшегося глаза насекомого, и приблизительного числа поколений, требующего­ся для необходимых мутаций. Ему необходим хотя бы порядок величины, по грубости сравнимый с вычислениями первых космологов на ресторанных сал­фетках, но наши друзья-биологи скажут нам безо всякой видимой тревоги, что это невозможно. Сколь часто эволюционные доказательства похожи на утверждение: «Это так, потому что именно так оно и должно быть».

Вторая трудность более фундаментального характера. Почему со временем все усложняется? Почему появляются многоклеточные рас­тения и животные, в то время как и одноклеточные организмы чувствуют себя, кажется, неплохо. В природе обнаруживается стремле­ние к усложнению. Пол Девис назвал такую тенденцию «оптимисти­ческим вектором» времени, по контрасту с пессимистическим вектором второго закона термодинамики, который говорит о возрастании энтропии в замкнутых системах. Признание того, что биологические организмы это открытые системы, отдающие энтропию окружающей среде, и интуиция, основанная на изучении термодинамики систем вдали от равновесия, снимают противоречия между этими вектора­ми; но сами по себе еще не объясняют существование оптимисти­ческого вектора. Биолог-теоретик Джон Мейнард Смит (Smith) до­пускает, что «в неодарвинизме нет ничего, что позволило бы нам пред­сказывать длительное возрастание сложности».

Нигде эти вопросы не стояли так остро, как в попытках понять быст­рую и значительную эволюцию человеческого мозга. А. Р.Уоллес (A. R. Wallace), открывший вместе с Дарвиным принцип естественного отбора, писал: «Естественный отбор мог наделить дикого человека мозгом, лишь чуть более высокоорганизованным, чем у человекообразных обезьян, тогда как в действительности его мозг был чуть менее развит, чем у современ­ного философа».Томас Нейджел также затронул эту тему:

Вопрос таков: ведет ли автоматически не только физическая, но и ментальная способность сделать каменный топор к способности пройти каждый из шагов к производству водородной бомбы; или за зарождение и распространение интеллектуальных инструментов, которые появились за последние тридцать тысяч лет, ответствен невероятный избыток ментальных способностей, не объяснимый естественным отбором.

32         Davies (1987), р. 20. Эта книга дает полезный обзор вопросов и научных мнений по данной теме.

33         Реасоске (1986), Приложение; Prigogine (1980); Prigogine and Stengers (1984).

Он продолжает: «Почему не взять развитие человеческого интеллекта как возможный контрпример утверждению, что естественный отбор объясняет все, вместо того, чтобы подчинять его закону с неправдоподобными предположениями, не подкрепленными доказательствами?». Нейджел утверждает, что не нужно обладать альтернативной теорией для того, чтобы отвергать объяснения теории естественного отбора, но я бы хотел указать на благоразумное и многообещающее альтернативное направление — существование высокоупорядоченных организующих принципов, работающих в мировой истории. Я вернусь к этому в свое время, когда мы будем размышлять о творении.

Между тем следует признать, что адекватный взгляд на человечество должен принимать в расчет и фактор смерти. Мы снова сталкиваемся с несоответствием между нашей вовлеченностью в историю физического мира и тем измерением безграничного стремления, которое я назвал ду­ховностью. С одной стороны, кажется, нет ничего более окончательного, чем смерть. Жизнь закончилась; труп лишь видимость человека, которого мы знали, в скором времени он начнет разлагаться: «... прах ты и в прах возвратишься» (Быт 3:19). Но человеческий дух игнорирует смерть: «Пусть не гордится смерть...». Мысли о преходящем суть намеки на бес­смертие. (Мы не случайно обратились к поэтам по этому вопросу.) И не только потому, что мы сталкиваемся с головокружительной несообраз­ностью нашего угасания — «Мне легко размышлять о собственной смер­ти в этом мире, но не о конце моего мира»39, мы восстаем против мысли о том, что взрыв Солнца и следующая за ним неизбежная гибель или мед­ленное угасание вселенной сделают бесполезными и Шекспира, и Моцар­та, и св. Франциска, и все, чего они достигли. К этой теме я опять же впоследствии вернусь.

«Что за мастерское создание - человек! Как благороден разумом! Как беспределен в своих способностях», и яри том - «квинтэссенция праха», — сказал Гамлет. Оценка человечества должна сочетать эти ха­рактеристики с метафизической адекватностью, если мы намерены от­дать должное «образцовому животному». Проблема слишком сложна, чтобы иметь редукционистское решение: физическое ли, утверждающее, что ментальное это по большей части вторичный продукт деятельности материи (мозг производит мысль), или идеалистическое, утверждающее, что физическое есть продукт нашего разума (идеи — единственная ис­тинная реальность). Первое совершенно не в состоянии преодолеть про­пасть между разговорами об активности нервной системы, пусть даже невероятно сложной, и простым ментальным опытом постижения прекрасного; второе — объяснить наше столкновение с реальностью физи­ческого мира, часто столь удивительного и нелогичного в своей природе и истории, и нашу способность соглашаться с его общепринятым описа­нием. Я не склонен отрицать реальность долгой космической истории, на протяжении которой во вселенной не было разумных существ. К какому бы метафизическому заключению мы ни пришли, оно должно беспристра­стно и не уничижительно трактовать наш различный физический и мен­тальный опыт.

Существуют две основные альтернативные стратегии. Одна рассмат­ривает ментальное и физическое как абсолютно независимые типы ре­альности. Это ведет к дуализму, и «небесный покровитель» такого под­хода Рене Декарт. Его сила - в откровенном признании биполярного характера нашего опыта; его самая большая слабость в неспособности объяснить взаимоотношения между двумя разновидностями этого опы­та. Как получается, что мысленный акт решения поднять руку приводит к физическому акту поднятия этой руки? Или каким образом принятие ме­дикаментов столь решительным образом влияет на мое психическое со­стояние? Картезианство ведет в конечном счете к окказионализму: Бог постоянно заботится о синхронизации ментального и физического для того, чтобы создать видимость причинно-следственной связи между двумя разъединенными мирами.

Трудности с дуализмом сильно усугубляются нашим современным эво­люционным пониманием происхождения человека от низших форм жи­вотной жизни. Если ментальное столь отлично от физического, на каком этапе их развития душа была вселена в физическое тело если слово «все­лена» уместно по отношению к внепространственной сущности? Вопрос встал уже в связи с жизнью индивидуума, и отцы церкви и схоласты скло­нялись к тому, что утробный плод становится «одушевленным» на неко­тором определенном этапе своего развития (порядка сорока или более дней эмбрионального развития). Необходимо задаться таким же вопро­сом и по отношению ко всему человечеству. Участвовал ли в ментальном австралопитек, или предстояло дождаться, скажем, homo erectus?

Существует, разумеется, логическая вероятность того, что Бог дал фи­зическому миру возможность эволюционировать до тех пор, пока в нем

«О Взгляд, который выражает в своей книге Сирл (Searle (1984), ch. 1), что "ментальные явления есть лишь свойства мозга", не отражают адекватно это различие. Он приводит аналогии с макро- и микро-физикой, но оба его описания касаются одних и тех же явлений, а именно, затрагивают энергию и импульс. (См. мою заметку "Редукционизм" в конце этой главы.) Другая точка зрения, выраженная Ходжсоном (Hodgson (1991), ch. 6) заключается в том, что если сознание это не более чем обработка комплекса входя­щей и исходящей информации, то в чем тогда его эволюционное преимущество над бессознательным выполнением того же самого?

не возникли субсистемы определенной степени сложности, а потом при­соединил к этим субсистемам, либо единожды для всех с возможностью дальнейшей передачи, либо индивидуально, по мере развития каждой, ментальный компонент, который мы называем душой. Если ментальное и физическое так разделены, неясно, зачем требовалась высокая степень физической сложности для того, чтобы это произошло. Видимо здесь под­разумевается ограничение на природу физического перед тем, как она будет готова вместить ментальное, и это намекает на связь двух миров, не объяснимую дуалистической теорией.

Язык определенно стал теистическим. Здесь обращение к божеству как к Строителю моста между умственным миром и миром материальным неизбежно, ибо иначе трудно понять, как они могут быть приведены к каким-либо реалистичным взаимоотношениям. В дуалистической мысли Бог становится «Богом пропасти» на большом пути. Даже Платону пришлось ссылаться на демиурга как на причину частичной воплощенности этого мира в формах грубой материи (hyle).

Можно подумать, что такое обращение к теизму свойственно верующе­му. Я так не думаю, ибо здесь присутствует некая вера в сверхъестественное, которую я не считаю адекватным отражением взаимоотношений Бога со Своим творением. Основная дискуссия по этому вопросу предстоит в пос­ледующих главах, но по существу я верю, что учение о творении и потреб­ность в теодицее предполагают больше истинной свободы, для того, чтобы мир мог существовать и созидать себя, чем может предложить учение, тре­бующее радикального и повторяющегося вмешательства Творца в то, что происходит с Его творением. В дуалистическом мире эффективность мен­тального, по-видимому, требует постоянной опоры на сверхъестественное.

Габриель Дали называет веру в сверхъестественное «зеркальным отра­жением редукционизма» и говорит, что она «не принимает и не может понять биологический процесс, посредством которого возник человечес­кий род»41. Хотя дуализм и кажется беспристрастным, на самом деле он почти неизбежно увеличивает роль ментального в противовес материальному. Декарт полагал, что он, безусловно, может существовать без собственного тела; из этого неясно, какую роль он отводил физическому. В декартовой вселенной животные сведены до уровня просто машин; такая картина не соответствует провозглашениям к ценности тварного мира, содержащимся в таких библейских пассажах, как 38-41 главы книги Иова и 104-ый псалом.

Среди современных ученых редко кто подвержен дуализму. Замет­ное исключение сэр Джон ЭкклсЧ Он даже верит, что, используя свои глубокие познания в области нейрофизиологии, сможет выявить те об­ласти в мозге, где происходит взаимодействие между мыслью и мате­рией. Идея заключается в том, чтобы опереться на физически недетер­минированную роль квантовых явлений в определенных слабых ней­ронных разрядах и тем самым показать физическую возможность мыс­лительного процесса. Существует много спорных технических вопро­сов относительно таких гипотез, которые выходят за пределы моего понимания. Интересно отметить, однако, что физик-теоретик Роджер Пенроуз также обратился (совершенно отличным образом) к кванто­вой теории как к основе понимания «физики мозга».

Его размышления строятся на остроумных, но весьма спорных предположениях о том, что решение проблемы измерения в квантовой теории (определяюще­го исход отдельного квантового события) связано с решением про­блемы квантовой гравитации, и, таким образом, что поведение малых систем сохраняет, что называется, «квантовую пластичность» до тех пор, пока их размер не достигнет массы Планка (10 г невероятно большая величина для физики элементарных частиц).Такие построения меня не убеждают. Странным образом, обращение к квантовой теории - к вли­янию разума на исход квантовых событий есть своего рода микроско­пический окказионализм, в котором все, происходящее в мире, откла­дывается момент за моментом.

Джеймс Росс верит, что «эволюционная гипотеза уводит нас от ги­бельной двусмысленности дуализма, от разговоров о теле и душе как о двух различных вещах, когда душа есть истинная сущность, а тело лишь бренная оболочка»46. При чтении Экклса часто возникает ощущение, что для него одним из оснований для веры в дуализм является чувство, что это единственный путь, позволяющий уберечь ментальное и физическое от серьезной атаки физического редукционизма. К счастью, я верю, что существует другой подход для достижения этого желанного результата. Обратимся теперь ко второй стратегии.

Ее можно обозначить как двухаспектный монизм. В мире существует всего один материал (а не два — материя и разум), но он может встре­чаться в двух различных состояниях (физик бы сказал: «Материальная и ментальная фазы»), что объясняет наше восприятие различий между ра­зумом и материей. Привлекательность такого предположения в его цель­ной метафизике, в неразрывности, которую оно поддерживает между

 

вселенной как скоплением кварков и вселенной как домом осознающих себя существ. Проблема в том, какой смысл вкладывать в это предполо­жение и трудности здесь значительные. Томас Нейджел говорит, что «двухаспектную теорию можно понимать очень широко. Она лишь при­близительно показывает, где может находиться истина, но не говорит, что это такое»47. Но он убежден, что искать нужно в этом направлении. Под заголовком «Возможность прогресса» он пишет:

Странная истина заключается в том, что определенно сложные, биологически порождаемые физические системы, например - мы сами, обладающие разно­образными нефизическими свойствами. Цельная теория реальности должна это учитывать, и я верю, что когда и если она появится, возможно, через не­сколько столетий, она радикально изменит наше восприятие вселенной, как нечто устаревшее.

Давайте считать, что наши досократические блуждания происходят в этом направлении.

Философия XX века имеет тенденцию избегать больших метафизи­ческих обобщений, отдавая предпочтение частностям, скрупулезному вычерчиванию деталей. Однако в А. Н.Уайтхеде она нашла смелого творческого мыслителя, готового энергично браться за большие про­блемы. Его философия процесса описывает мир больше в органичес­ких, чем в механических терминах. Ее основная категория — событие; то, что мы считаем непрерывным существованием есть непрерывная цепь событий. Каждое событие биполярно. Существует предварительная фаза, на которой отдельное событие связывается со всеми прошедшими, «со­ставляя» набор будущих возможностей, и которое божественное «по­буждает» развиваться в наилучшем направлении. Однако инициатива принадлежит самому событию; и то, что реально происходит, зависит от фазы сращивания, на которой реализуется «выбранное» направле­ние.Трудно описывать эту точку зрения без большого количества кавычек, потому что в картину события намеренно встроен волевой язык, который используется для того, чтобы выразить гибкость. Но посколь­ку в событии могут участвовать элементарные частицы, такой язык выглядит сомнительно. Конечно же, не заявляется, что электроны делают осознанный выбор, но их поведение некоторым образом уподобляется нашему. Дэвид Гриффин, современный представитель философии про­цесса мышления, говорит, что «различие между протоном и душой ко­личественное, а не качественное (в онтологическом смысле). Тот, кто придерживается иного мнения — дуалист, как бы грубо это ни звучало». Гриффин не считает себя панпсихистом, но предпочел бы, чтобы метафизикаУайтхеда была описана как панэмпирическая. В ответ мож­но сказать, что тот, кто считает, что разница между протоном и душой лишь количественная, а ни в коем случае не качественная — панпси-хист, как бы грубо это ни звучало.

Пытаясь избежать дуализма, Уайтхед на самом деле помещает его внутрь самого события, в квант процесса. Каждое из его событий сочетает менталь­ное (захват) с материальным (сращивание) на брачном ложе случайности. Этой теории внутренне присущ дуализм. А заслуживает ли она доверия?

Здесь две главные трудности. Одна — в дискретном характере тео­рии. Дэвид Паилин считает, что «течение реальности трактуется как про­цесс, состоящий из отдельных событий. Она двигается рывками, вместо того, чтобы плавно перетекать из одного в другое»51. Иногда думается, что это сравнимо с дискретностью в квантовой теории, но это не совсем так.Только отдельные определенные типы событий (измерения) являют­ся дискретными в традиционной квантовой механике. Я не думаю, что взгляды Уайтхеда хотя бы отчасти разделяются современной физической мыслью. Возможно, имеет значение тот факт, что в 1924 году он оставил отделение прикладной математики в Империал-колледже в Лондоне, что­бы возглавить кафедру философии в Гарварде.Таким образом, период, во время которого он мог бы находиться в близком контакте с физической мыслью, завершился как раз перед anni mirabiles 1925-26, когда родилась современная квантовая теория.

Вторая трудность — панпсихические свойства, приписываемые мате­рии. Конечно, здесь есть градация: камень понимается как конгломерат событий низшего уровня, тогда как живая клетка составлена из превраще­ний высшей категории. Но используемый язык показывает, что человечес­кое существование трактуется как образец для всего остального, а такое обобщение неубедительно. Паилин, относящийся с симпатией ко многим аспектам философии процесса мышления, заключает, что «анализ психи­ческого описания реальности как целого, показывает бессмысленность, обманчивость или абсолютную неясность такого подхода»". Ян Барбур также выражает свои сомнения, поскольку чувствует, что подходУайтхе-да неадекватно отражает непрерывную самоидентификацию человека и что он слишком мало внимания уделяет появлению новых свойств с воз­растанием уровня сложности.

тер, проистекающий из особого внимания к дискретным событиям, взаи­модействующие полюса этих событий создают картину достаточно цело­стную и близкую холистической. (В этом ее отличие от безоконных мо-над Лейбница, с которыми, в остальном, схемаУайтхеда имеет много об­щего). Здесь присутствует соответствующий акцент на взаимоотношения, частично определяющие сущность, так что «атомы в клетке ведут себя иначе, чем атомы в камне. Поведение клеток мозга иное, чем клеток дере­ва»54. Тем самым открывается возможность «нисходящей причинной обус­ловленности»; целое, обеспечивая контекст, может влиять на поведение части. Ниже я покажу иную модель, также связанную с «нисходящей при­чинностью».

Дэвид Бом хорошо знаком с современной физикой и строит свои собственные метафизические концепции. Естественно, на него оказыва­ет влияние его собственная, весьма оригинальная интерпретация кванто­вой теории, хотя и непопулярная среди других физиков. Бом разводит волну и частицу, которые традиционная квантовая теория считает взаи­модополняющими аспектами простого целого.у Бома частицы — это то, что мы видим, и они объективны настолько, насколько этого может по­желать любой последователь ньютоновской физики. Волна не видна, но она направляет движение частиц и кодирует информацию обо всей сре­де, в которой они движутся. Эти взгляды были развернуты Бомом в две обобщающие метафизические концепции: эксплицитный порядок (час­тичный, явный, являющийся предметом методологически редукционист­ской науки) и имплицитный порядок (целостный, скрытый, противостоя­щий исключительно редукционистскому взгляду на реальность). Экспли­цитное охватывается имплицитным, формирующим его основание. Со­знание — это аспект имплицитного порядка, но оно также имеет экспли­цитное проявление в непосредственном восприятии эго и в памяти. Это же относится и к частицам материи, происходящим из одного фунда­ментального источника. Вследствие этого возникает скрытое взаимодей­ствие между разумом и материей на имплицитном уровне, которое по­зволяет причинности действовать в обоих направлениях. Это очарова­тельная картина, и Бом стал чем-то вроде гуру от метафизики с весьма широким кругом последователей, особенно в Соединенных Штатах.

Мой инстинкт мыслителя «снизу-вверх» удерживает меня от таких грандиозных философских фантазий. Вместо этого, я хотел бы обратить внимание на те тончайшие колебания метафизического воздуха, которые исходят из наших представлений о физическом мире. Мои собственные размышления сосредоточены на двух концепциях: взаимодополняемость и открытость. Я исследовал их в других своих работах57, так что здесь я суммирую собственные идеи так же кратко, как я суммировал идеи моих предшественников.

Думая о ментальном и материальном в человеческом существовании, поражаешься одновременно их теснейшей взаимосвязи (действие воли и действие лекарств) и качественному различию (огромная пропасть между нервной деятельностью и восприятием розового пятна, не говоря уже о более сложных формах ментальности).Такая тесная связь-в-противодей-ствии очень напоминает феномен квантовой взаимодополняемости. На­пример, все кванты обладают корпускулярно-волновым дуализмом. Одна из привлекательных сторон взаимодополняемости в том, что, когда она вводится законно, она может успешно связывать понятия, которые в иных случаях могут казаться абсолютно несовместимыми (как, например, рас­ходящиеся волны и корпускулы). Анализ показывает, что свет может ре­шить классическую задачу нахождения квадратуры круга и вести себя одновременно и как волна, и как частица, потому что его структура обла­дает квантовой неопределенностью. Состояние волны содержит неопре­деленное количество фотонов — это абсолютно невозможно в ясном, четком мире классической физики, где у вас должно быть совершенно определенное число частиц, не больше и не меньше, но возможно в кван­товой теории, где принцип суперпозиции позволяет нам смешивать со­стояния (с различным количеством фотонов) способом, строго воспре­щенным в стандартной ньютоновской физике58. В нашем случае двухас-пектный монизм будет чем-то вроде взаимодополняющей метафизики разума/материи (существует только один материал, так же, как только один свет). Это кажется возможным по аналогии, и ключ к их совмести­мости лежит в некоторой радикальной неопределенности, присутствую­щей в структуре основного материала.

Возможно, эту неопределенность следует искать в современной фи­зике, ибо XX век отрекся от простого механистического взгляда на все­ленную". До некоторой степени это произошло благодаря неясной пре­рывности, свойственной квантовой теории в субатомных корнях мира. Тем не менее, я бы не стал слишком полагаться на этот фактор. Частично мое нежелание связано с нерешенными проблемами в интерпретации кван­товой теории60. Различные разрешения этих затруднений могут иметь со­вершенно различные метафизические последствия. Отчасти это обуслов­лено тем, что нередко микроскопические неопределенности аккумули-

руются таким образом, что взаимно уравнивают друг друга, давая в ре­зультате макроскопическую определенность. Это не всегда так, и мы можем получать хорошие результаты, основанные на квантовой физике (примером служат эффекты сверхпроводимости), но инстинкт вынужда­ет меня сомневаться в том, что квантовая теория играет в нашем случае большую роль.

Гораздо более значительными мне представляются результаты изуче­ния тонких динамических систем, которые имеют общее название (до­вольно неудачное) «теория хаоса»61. Даже в ньютоновском мире, кажет­ся, должно быть больше облаков, чем часов. Банальные системы - в ко­торых мелкие ошибки и незнание их текущего состояния вызывают лишь небольшие отклонения от ожидаемого поведения — несомненно, явля­ются исключением. В макрофизике обычно приходится иметь дело с сис­темами, которым присуща непредсказуемость. Тем не менее будущий вы­бор в определенной степени ограничен («странные абтрасторы»).Теория хаоса дает картину поведения, имеющую характер некой структуриро­ванной случайности, оксюморонного порядка-беспорядка.

или

Предыдущая глава Следущая глава