История философии

Марксизм в России на рубеже XIX-XX веков - Леонтьева О.Б.
Концепция «психики общественного человека» в трудах Г.В.Плеханова

Концепция «психики общественного человека» в трудах Г.В.Плеханова

К проблемам «надстроечных» явлений в жизни человечес­кого общества Г.В.Плеханов обращался неоднократно: в цикле тру­дов по теории исторического процесса, написанном в 1890-е гг. («К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», «К вопросу о роли личности в истории» и т.д.); в работе «Ос­новные вопросы марксизма», созданной в 1908 г., в разгар де­батов с «эмпириокритицистами» и «богостроителями»; нако­нец, в последнем своем крупном труде — «Истории русской общественной мысли», которую Плеханов писал с 1909 г. и ра­бота над которой была прервана его смертью. «Поле зрения исторического материализма не ограничивается одной эконо­микой, - настаивал Г.В.Плеханов. - В него не только входит, но непременно должна входить вся та “надстройка", которая, возникая на экономической основе, всегда имеет более или менее сильное обратное влияние на нее. Если бы материализм не захотел принимать во внимание это обратное влияние, то он тем самым изменил бы своему собственному методу: устранить из своего поля зрения “надстройку" вовсе не значит объяснить ее происхождение из экономической основы и ее обратное воз­действие на эту последнюю»12.

Взаимоотношения «базиса» и «надстройки» Плеханов трак­товал в соответствии с каноническим марксистским подходом, утверждая, что базис (мыслитель предпочитал русский эквива­лент этого термина - «основание» ) играет в этих отношениях определяющую роль. Но при этом он резко возражал против вульгарно-материалистических попыток выводить любое над­строечное явление напрямую из базиса: как считал Плеханов, надстройка обладает известной самостоятельностью. «Чтобы понять историю научной мысли или историю искусства в дан­ной стране, недостаточно знать ее экономию. Надо от эконо­мии уметь перейти к общественной психологии, без внима­тельного изучения которой невозможно материалистическое объяснение истории идеологии»14. Так, например, «чтобы по­нять, например, менуэт, совершенно недостаточно знания эко­номики Франции XVIII столетия. Тут нам приходится иметь дело с танцем, выражающим собою психологию непроизводи­тельного класса... Стало быть, экономический “фактор" уступает здесь честь и место психологическому. Но не забывайте, что само появление непроизводительных классов в обществе есть про­дукт его экономического развития. Значит, экономический “фактор" вполне сохраняет свое преобладающее значение, даже и уступая честь и место другим. Напротив, тогда-то и дает себя чувствовать это значение, потому что тогда им определяются возможность и пределы влияния других "факторов"» .По убеждению Плеханова, экономический фактор влияет на надстройку (в частности, на явления культуры, как в данном примере) не напрямую, а через посредничество других факто­ров. В работе «Основные вопросы марксизма» Плеханов пред­ложил такую схему взаимоотношений базиса и надстройки:

«1) состояние производительных сил; обусловленные им экономические отношения; социально-политический строй, выросший на данной эко­номической “основе";

определяемая частью непосредственно экономикой, а ча­стью всем выросшим на ней социально-политическим строем психика общественного человека; различные идеологии, отражающие в себе свойства этой психики»  .

Сам Плеханов считал эту «формулу» достаточно удачной: по его мнению, она позволяет учесть и разнообразие «факто­ров» исторического развития, и общую глубинную причину, лежащую в основе действия этих факторов. «Эта формула дос­таточно широка, чтобы дать надлежащее место всем “формам" исторического развития, и вместе с тем совершенно чужда того эклектизма, который не умеет пойти дальше взаимодействия между различными общественными силами и даже не подозре­вает, что факт взаимодействия между этими силами еще вовсе не решает вопроса об их происхождении. Это монистическая фор­мула. И эта монистическая формула насквозь пропитана материализмом» .

Действительно, «формула» Плеханова была удачна тем, что позволяла избегать вульгарного социологизма при освещении истории общественной мысли и общественного движения. Что­бы убедиться в этом, достаточно сопоставить работы Плехано­ва по истории русской мысли с трудами М.Н.Покровского. Разумеется, и Плеханов, и Покровский придерживались соци­ологического, классового подхода к явлениям духовной куль­туры; и для того, и для другого идеология была «надстройкой» над «базисом» - производственными отношениями. Но в про­изведениях Покровского господствует жесткая и бескомпро­миссная логика: основоположник советской исторической на­уки считал любые идейные течения прямым и непосредствен­ным отражением классовой борьбы. В высшей степени показа­тельны для понимания подхода Покровского такие его работы,

как «Историческая наука и борьба классов» или вышедший под его редакцией сборник статей «Русская историческая литерату­ра в классовом освещении». «Что “Ключевский" есть такой же сгусток классовой идеологии, - писал Покровский, - ...это у нас усвоили еще далеко не все... Научную историографию можно строить, как и научную историю, только на классовом принци­пе. Только классовый подход поможет нам расшифровать бес­численные исторические контроверзы, найти ключ к бесконеч­ным, тянущимся иногда веками, историческим спорам — пока­зав нам эти споры как столкновения различных классовых точек зрения»1*. Российских историков - С.М.Соловьева, В.О.Клю­чевского, П.Н.Милюкова - Покровский объявлял сознатель­ными защитниками корыстных интересов определенных клас­сов и социальных слоев: «торгового капитала, дирижировавше­го из-за кулис крепостным хозяйством», обуржуазившегося дво­рянства, промышленной буржуазии и т.д. «Тут применимо то, что говорит Маркс о мелкобуржуазной идеологии, о мелкобур­жуазных идеологах: не обязательно, чтобы у них была лавка, но их кругозор не выходит за пределы кругозора лавочника, -комментировал Покровский. - Точно так же для наших исто­риков-государственников не обязательно было, чтобы они были фабрикантами, но их кругозор был кругозором крупных пред­принимателей, кругозором буржуазии, которой были нужны оп­ределенного рода государственные учреждения» . Неудивитель­но, что этот вульгарно-социологический подход оборачивался нигилистическим отношением к науке и культуре прошлого: «Лет через 15-20, - предрекал Покровский, - читать Соловьева и Ключевского перестанут, как теперь никто не читает уже Карамзина... [Нашей] задачей было дать возможно полное пред­ставление о том или другом историке, избавляя нашего читателя от труда знакомиться с этим историком непосредственно» . Для Плеханова же, как мы могли убедиться, между эконо­мическим базисом и идеологической надстройкой находилось посредствующее звено — «психика общественного человека», коллективное сознание той или иной эпохи. Культура и идео­логия, по Плеханову, не «непосредственно и прямо», а лишь «косвенно и посредственно» определяются общественными от­ношениями21; и теоретические построения своих идейных про­тивников (народников, славянофилов, либералов) Плеханов интерпретировал поэтому не как осознанную и злонамеренную ложь, а скорее как чистосердечные заблуждения, иллюзии, по­рожденные объективными обстоятельствами. «Что все идеоло­гии имеют один общий корень - психологию данной эпохи, это понять нетрудно, и в этом убедится всякий, кто хоть бегло оз­накомится с фактами»22Именно таким подходом и пользовался сам Плеханов на стра­ницах своей «Истории русской общественной мысли». С одной стороны, анализируя воззрения того или иного русского мыс­лителя, Плеханов стремился определить, идеологию какой со­циальной группы выражал его образ мыслей. «Борьба духовной власти со светской», «борьба дворянства с боярством», «борьба дворянства с духовенством» рисовались Плеханову как стерж­невые линии развития общественной мысли (хотя, согласно тонкому наблюдению С.Бэрона, ни в одном из этих случаев речь не шла о классовой борьбе в классическом марксистском понимании этого термина23). Но, с другой стороны, Плеханов отмечал, что для каждого периода русской истории в психоло­гии и идеологии всех противоборствующих групп можно было отыскать общие черты, характерные для эпохи в целом: так, ни одна из политических идей времен Смуты не выходила за круг понятий, свойственных «вотчинной монархии» или «восточной деспотии»24. Точно так же, по мнению Плеханова, и во второй половине XVII века самые разные слои русского общества были объединены общими настроениями: националистической ре­акцией против западного влияния, доходившей до «физиоло­гического отвращения к “сиртыкам” и бритым лицам»25. «Зачем так понадобилась народной массе "русская самобыт­ность", и почему старина сделалась в ее глазах “святою"?», -задавался вопросом Плеханов и давал на него такой ответ: «Не­доверие к "латынам, лютерам и кальвинам" поддерживалось и усиливалось причинами, не имевшими никакого отношения к религии... Враждебность ко всему остальному [миру] корени­лась в экономической отсталости Московского государства и была тем неприязненным чувством, которое эксплуатируе­мый питает по отношению к эксплуататору» 6. Применительно к другим историческим ситуациям Плеханов также высказывал убеждение, что национальные и националистические чувства могут выступать как сила, объединяющая представителей раз­ных классов и социальных групп.

Кроме того, Плеханов полагал, что в истории возможно воз­никновение идейных течений, у которых нет отчетливо выраженной социально-экономической основы. Так, в Московской Руси XVI века иногда высказывались идеи ограничения монар­хии; но «общественное бытие было неблагоприятно у нас для сколько-нибудь значительного развития этих мыслей. Поэтому они отцветали, не успевши расцвесть. По той же причине они всегда оставались смутными»27. «“Возможность дальнейшего развития" в умственной области всегда есть у людей. Однако она переходит в действительность только тогда, когда являются необходимые для этого общественные условия»28, - заключал Плеханов.

Согласно Плеханову, возможны и другие ситуации, когда идеология обретает относительную самостоятельность от соци­ально-экономического базиса. Так, архаичные способы воспри­ятия действительности могут долгое время сохраняться даже после того, как породивший их способ производства канул в прошлое (как мы могли убедиться, Плеханов считал, что рус­ские крестьяне являются носителями психологии и идеологии, свойственной «восточному способу производства», и потому даже в крестьянских восстаниях и движениях протеста прояв­лялось стремление не вперед, а назад)29. Одной из таких идео­логий, переживших свое время, согласно Плеханову, был анти­урбанизм русских мыслителей. «В передовых государствах За­пада недовольные элементы сосредоточивались в городах; в Московском государстве они спасались в прекрасную пусты­ню... Старообрядческие проповедники провозглашали: “Несть во градех живущим спасения"... То же твердили на свой лад (в девятнадцатом веке!) славянофилы, - например, И.С.Акса­ков, охотно противопоставлявший "село"городу, - и народни­ки, видевшие в городском рабочем населении гораздо более вредный, нежели полезный, в культурном смысле, продукт “не­правильного” экономического развития России»30. Логичным дополнением антиурбанистических настроений становилась по­этизация прошлого, создание разнообразных «консервативных утопий»; именно такой утопией, обращенной не в будущее, а в прошлое, Плеханов считал славянофильство31. Впрочем, соглас­но Плеханову, у подобных настроений можно отыскать и объек­тивную социально-экономическую основу: «Когда недовольные элементы населения данной страны устремляют свой взор не в будущее, а в прошлое, не вперед, а назад, это значит, что в на­стоящем еще не создалась та объективная действительность, которая могла бы послужить основой для поступательного оп­позиционного движения»  .

Наиболее же ярким примером отчужденности идеологии от социально-экономического базиса, согласно плехановской «Истории русской общественной мысли», являются ситуации культурного заимствования, когда культура и общественная мысль одной страны складываются под мощным воздействием идейных течений, сформировавшихся в других, более развитых странах. Именно это произошло в России XVIII-XIX веков. Плеханов констатировал, например, такой парадокс русской мысли XVIII века: «Европеизированным идеологам русского дворянства приходилось объяснять и оправдывать привилеги­рованное положение своего сословия с помощью учений, не­удобных для этой цели по своему оппозиционному происхож­дению»", - в частности, с помощью той же самой просвети­тельской доктрины естественного равенства людей, из которой во Франции делали вывод о необходимости уничтожения со­словного строя. В екатерининской же России идеология Про­свещения приняла сословно-дворянский характер, поскольку здесь «еще не было в то время такого сословия, настроению которого соответствовало бы революционное учение передо­вых французов о человеческой природе. Вследствие этого на­званное учение, будучи перенесено на русскую почву, непре­менно должно было претерпеть существенные изменения»3.

Сходным образом, согласно Плеханову, развивалась отече­ственная мысль и в XIX веке: «европеизированные представи­тели русской общественной мысли» размышляли «о тяжелом положении низшего класса народа», «об его прошлой истори­ческой судьбе и о шансах его будущего развития» в категориях западноевропейских общественных теорий, возникших на почве западноевропейских общественных отношений35. Неудивитель­но, комментировал Плеханов, что «с точки зрения этих теорий, и то и другое представлялось полным самых неожиданных про­тиворечий... Еще труднее было, держась западных обществен­ных теорий, составить себе сколько-нибудь вероятную схему будущего развития России. Этой трудностью... объясняется по­явление у нас теорий “самобытного” русского прогресса -от славянофильства до народничества и субъективизма вклю­чительно»: русские мыслители вынуждены были «признать, что даже и вполне уместные у себя на родине передовые учения Запада “нелепы" в России»36.

«Все это как нельзя более печально, - заключал Плеханов, -но все это было совершенно неизбежно при том странном и ложном положении, в котором находился русский образо­ванный человек, пока он был иностранцем на чужбине и ино­странцем у себя на родине. Всякий порядок идей развивается стройно у себя дома, т.е. только там, где он является отражени­ем местного общественного развития. Перенесенный на чужую почву, т.е. в такую страну, общественное отношение которой не имеет с ним ничего общего, он может только прозябать в головах некоторых отдельных лиц или групп, но уже делается неспособным к самостоятельному развитию... Мы были повер­хностными дилетантами, одобрявшими, а потом покидавшими данное учение, не только не исчерпав его во всей его глубине, но даже не поняв хорошенько, что оно собственно значит»37.

Подобные упреки в адрес русской интеллигенции, заимству­ющей европейские схемы для понимания жизни своей собствен­ной страны, звучали в отечественной мысли и прежде; но обычно они исходили из уст мыслителей «почвеннической», консерва­тивной ориентации. Так, наблюдения Плеханова неожиданно перекликаются со словами Н.Н.Страхова, писавшего о том, что «европейское просвещение приносит на нашей почве скудные или уродливые плоды»38. Негативную сторону европейского влияния Страхов видел в том, что русские образованные люди привыкают жить в призрачном мире заимствованных идей, не видя подлинных проблем своего общества: «Наши рассуж­дения не соответствуют нашей действительности; наши жела­ния не вытекают из наших потребностей; наша злоба и любовь устремлены на призраки' наши жертвы и подвиги совершают­ся ради мнимых целей» Для Страхова подобные высказыва­ния выглядели весьма естественными; в устах же основополож­ника русского марксизма они вольно или невольно приобрета­ли оттенок самокритики.

Впрочем, Плеханов надеялся, что идейная пропасть между Россией и Западной Европой когда-нибудь будет преодолена; эти его надежды покоились на убеждении, что в жизни челове­ческого общества определяющую роль все же играет «базис» и что, следовательно, с изменениями «базиса» должна изме­ниться и идейная «надстройка». «Для нас “народная стихия" есть не первичная причина, а последствие данных обществен­ных отношений. С изменением этих отношений изменяется и стихия. Точно так же, с изменением этих отношений, изме­няется и судьба западных идей, усваиваемых русскими образо­ванными людьми: когда-то чуждые России, идеи эти становят­ся нашими собственными местными идеями, по мере того как европеизируется наш общественный быт, т.е. прежде всего (и пока еще только) наша экономия»40. Однако после 1917 года сам ход исторических событий нанес этому оптимизму чувстви­тельный удар. По свидетельству Л.Г.Дейча, на смертном одре Плеханов постоянно задавал «глубоко мучивший его» вопрос: «Не слишком ли рано мы в отсталой, полуазиатской России начали пропаганду марксизма?»41.

Таким образом, в работах Плеханова взаимоотношения «ба­зиса» и «надстройки» представали достаточно гибкими и нео­днозначными. Основоположник русского марксизма выделял в «надстройке» психологический и идеологический компонен­ты; это позволило ему утверждать, что социально-экономичес­кая жизнь отражается в идеологии данного общества не напря­мую, а будучи преломленной сквозь призму психологии своей эпохи. Кроме того, мыслитель проявлял явный исследователь­ский интерес к тем историческим ситуациям, когда идеология приобретает известную независимость от «базиса». Это проис­ходит, по мнению Плеханова, если в сознании людей сохраня­ются архаичные общественные идеалы, пережившие свое вре­мя, или же если - в ситуации культурного заимствования - идеи, сложившиеся в иной социально-экономической обстановке, при перенесении на чуждую им социальную почву изменяются до неузнаваемости.

Плеханов признавал, что надстройка способна оказывать влияние на базис, и что при определенных условиях это воз­действие становится весьма ощутимым. Но при этом влияние «надстройки» на «базис» Плеханов всегда трактовал как обрат­ное: «Разнообразие “факторов" нисколько не нарушает единства коренной причины, - констатировал он. - Политические от­ношения, несомненно, влияют на экономическое движение; но также несомненно и то, что прежде, чем влиять на него, они им создаются. То же надо сказать и о психике общественного человека»42. Теоретические представления Плеханова о разви­тии человеческого общества, несмотря на ряд тех существен­ных дополнений, которые он внес в классическую марксистс­кую теорию, все же не выходили за рамки историко-материалистического учения.

или

Предыдущая глава Следущая глава