История философии

Марксизм в России на рубеже XIX-XX веков - Леонтьева О.Б.
Введение

Введение

Значению социально-философской мысли; как не без злорадного торжества отметили в одном сборнике перестроечных лет, «ка­жется, с Марксом и марксизмом покончено раз и навсегда»2.

Но для профессиональных исследователей очевидно другое: именно сейчас, когда марксизм перестали считать «единствен­но верным» и потому «всесильным» учением об обществе, «на­ступает время критического осмысления всего методологичес­кого наследия в целом, в том числе и марксистского»3. Рекон­струкция историографической ситуации рубежа XIX-XX веков будет неполной без анализа марксистского направления рус­ской исторической мысли. Наступила пора вписать традицию русского марксизма в общий контекст развития исторической мысли в России, проследить ту роль, которую играли марксис­ты в историософских дискуссиях и методологических спорах той эпохи.

Изучение «русского марксизма» как особого направления отечественной исторической и социально-философской мыс­ли началось еще в дореволюционный период. Так, к проблеме зарождения марксистского течения в России обратился Ю.О.Мартов в работе «Общественные и умственные течения в России 1870-1905 гг.» (первоначально она была подготовлена как раздел для коллективного издания «История русской ли­тературы XIX века» под редакцией Д.Н.Овсянико-Куликовского). Заслуживает внимания то, что Мартов рассматривал распрост­ранение марксизма в России как диалектический момент са­мопознания русской интеллигенции, которая к тому времени прошла через самоубийственный опыт «растворения в сермяж­ной народной массе» (в 1870-е гг.) и через искушение буржуаз­ным конформизмом (в «реакционные» 1880-е)4. Логическим продолжением работы Мартова стала статья А.А. Мартынова, помещенная в «меньшевистском пятитомнике» — коллектив­ном исследовании «Общественное движение в России в начале XX века» под редакцией Ю.О.Мартова, П.П.Маслова, АН.Потре-сова. Мартынов в своей статье обратился к таким узловым мо­ментам в истории и теоретическом развитии русского марксиз­ма, как создание группы «Освобождение труда», борьба с эко­номизмом, споры с критическими марксистами по проблемам этики, свободы и необходимости, наконец, внутрипартийный раскол на большевиков и меньшевиков. При этом работа Мартынова имела ярко выраженную полемическую направленность. Исследователь трактовал «экономизм» и «большевизм» как «два направления, с внешней стороны противоположные, но, тем не менее, по существу весьма родственные: и то, и другое на­правление культивировали больше боевое настроение рабочих масс, нежели их политическую сознательность и самостоятель­ность, и то, и другое имели много общего с традиционным русским бунтарством»5. Интерпретируя ленинскую теорию ре­волюции как «продукт подпольного кружкового мышления» и «поворот к бланкизму», Мартынов упрекал В.И.Ленина в яко­бинском толковании марксизма, реставрации народнического взгляда на роль личности в истории 6.

Традиции «русского марксизма» уделяли внимание также и его оппоненты. Здесь в первую очередь следует отметить тру­ды последователей «субъективной школы в социологии»: на ру­беже XIX-XX веков «субъективисты» попытались подвести итоги тех ожесточенных дебатов, которые они вели с марксистами в 1890-е гг. Так, ведущий теоретик русского позитивизма и один из отцов-основателей «субъективной школы» Н.И.Кареев выс­тупил в 1891-1895 гг. с серией статей, содержавших подробный анализ и критику историологической теории Маркса и его пос­ледователей; позже эти статьи были объединены в сборник «Критика экономического материализма»7. С.И.Гальперин по­святил российским приверженцам исторического материализ­ма особый раздел своей работы «Современная социология». При анализе трудов «критических марксистов» — П.Б.Струве, С.Н.Булгакова, Н.А.Бердяева, - С.И.Гальперин использовал проблемный подход, прослеживая, как в их творчестве реша­лись ключевые для социологии вопросы: проблема субъекти­визма и объективизма в общественных науках, роли личности в истории, телеологической и детерминистической трактовки прогресса, возможности социальных предсказаний и т.д.8. С позиций «субъективной школы» рассматривал историю рус­ского марксизма Р.В.Иванов-Разумник: для него марксизм был не просто теоретическим учением, но очередным «символом веры» российской интеллигенции. Поэтому Иванов-Разумник стремился выявить психологические корни ее увлечения марк­сизмом в 1890-е гг. - и психологические же, этические причи­ны разочарования в ортодоксальной марксистской теории, ко­торое последовало в первые годы XX века9. Наконец, уже в 1920-е гг. Н.И.Кареев в своей «Истории русской социологии» не только подверг аналитическому рассмотрению концепции самих марксистов (Г.В.Плеханова и «критических марксистов»), но и выявил марксистский компонент в наследии мыслителей других направлений, а также реконструировал ход полемики вокруг основных теоретических вопросов марксизма в русской мысли начала XX века 10.В интеллектуальной традиции русского зарубежья интерес к русскому марксизму в некоторых случаях носил чисто теоре­тически-познавательный характер: скажем, исторические и ис­ториографические работы П.Н.Милюкова, Г.В.Вернадского, П.Б.Струве содержали отсылки к трудам историков-марксис­тов Г.В.Плеханова, М.Н.Покровского, Н.А.Рожкова, Б.Д.Гре­кова11. Но гораздо чаще критика марксизма со стороны русских эмигрантов приобретала идеологический характер: стержневой темой для эмигрантской мысли была проблема исторической ответственности за революцию 1917 года.

С религиозно-философских позиций историю русского мар­ксизма освещали НА. Бердяев, В.В.Зеньковский, НО.Лосский, Г.В.Флоровский, Г.П.Федотов12. Русское зарубежье стремилось сохранить на чужбине свою неповторимую культуру, поэтому акценты в этих трудах ставились на национальную специфику русской духовной культуры: изучая развитие общественной мысли, литературы, философии в России, исследователи-эмиг­ранты пытались создать единый образ «русской души», «рус­ской идеи». Соответственно рассматривался и вопрос о марк­сизме: главным для мыслителей-эмигрантов было понять, «наше» ли это явление или «наносное». Ситуация усложнялась тем, что, говоря о марксизме, религиозные философы, как пра­вило, противопоставляли друг другу «классический марксизм», апологетом которого в русской мысли они считали Г.В.Плеха­нова, и «неомарксизм» - модификацию этого учения, создан­ную В.И.Лениным13.

Религиозные мыслители предложили два взаимоисключаю­щих ответа на вопрос о соотношении марксизма и русской куль­туры. Первый из них сводился к тому, что марксизм представ­ляет собой вариант западничества, европейскую идеологию, бесконечно чуждую российским реалиям и искусственно им­портированную в Россию. Как писал прот. В.В.Зеньковский, «воинствующий атеизм неомарксизма... явление наносное, продукт фанатической идеологии. Он не имел и не имеет никаких корней в русском прошлом»14.

Другая точка зрения была представлена в трудах Н.А.Бердя­ева, считавшего, что марксизм на русской почве существенно трансформировался и «обрусел», превратившись в один из орга­нических продуктов русской культуры. «Маркс был соединен со Стенькой Разиным, - писал Бердяев в знаменитой работе «Истоки и смысл русского коммунизма». - ...Большевизм го­раздо более традиционен, чем это принято думать, он согласен со своеобразием русского исторического процесса. Произошла русификация и ориентализация марксизма... Марксизм, столь не русского происхождения и не русского характера, приобре­тает русский стиль, стиль восточный, почти приближающийся к славянофильству»15. С Бердяевым был согласен и Г.П.Федо­тов, считавший русскую социал-демократию «самым почвен­ным из русских революционных движений»16. (Данный подход коррелировал с геополитической трактовкой революции, пред­ложенной в эмигрантском наследии П.Б.Струве, в трудах евра­зийцев: они воспринимали большевистскую революцию как стихийную реакцию низов против двухвековой европеизации России, как попытку возвращения от космополитической им­перской культуры к национальным истокам17). Можно признать данный подход к проблеме русского марксизма методологичес­ки плодотворным: он позволяет выделить в традиции отече­ственного марксизма «изначальный» (европейский) и «благо­приобретенный» (русский) компоненты.

В 1920-1930-е гг. в Советском Союзе была создана канони­ческая, догматическая версия марксистско-ленинской идеоло­гии, которая затем распространялась в многочисленных идео­логических постановлениях ЦК ВКП(б), в издававшейся мил­лионными тиражами пропагандистской литературе. Логичес­ким завершением процесса создания новых догм стал «Крат­кий курс истории ВКП(б)» — его четвертая глава содержала официально утвержденный свод философских знаний, в том числе и по философии истории, интерпретировавшейся в русле исторического материализма. Соответственно к концу 1930-х гг. было решено, кого из представителей русского марксизма сле­дует считать «ортодоксами», а кого числить в «еретиках»; и при решении этого вопроса сталинская власть исходила отнюдь не из теоретических, а скорее из прагматических политических соображений.

В советской исторической науке проблема возникновения марксизма в России была одним из наиболее востребованных историографических сюжетов, но изучение этой проблемы было подчинено идеологическим целям. Обращаясь к изучению тра­диции русского марксизма, исследователи прежде всего прово­дили демаркационную линию между «подлинными» марксис­тами и «ревизионистами», допускавшими отклонения от орто­доксальной версии марксистско-ленинского учения. Где долж­на была пролегать граница между «верными» марксистами-ле­нинцами и отступниками, определяли отнюдь не сами истори­ографы; решение этого вопроса всецело зависело от идеологи­ческой конъюнктуры. Так, в 1920-е годы ведущий советский историк-марксист М.Н.Покровский характеризовал историчес­кие построения Г.В.Плеханова и Н.А.Рожкова как «полумарк­систские схемы, хромающие и отступающие или в сторону Ге­геля..., или в сторону Щапова»18; а десятью годами спустя са­мого Покровского уже клеймили позором за допущенные им при освещении русской истории «антимарксистские извраще­ния и вульгаризаторство» и противопоставляли его концепцию тому образцу настоящего марксизма, который содержался в «Кратком курсе истории ВКП(б)»19.

Методологическая основа анализа дореволюционной марк­систской традиции была сформулирована в двух сборниках, посвященных критике исторической концепции М.Н.Покров­ского (как известно, тон и стиль этой критики был выдержан всецело в духе эпохи - Покровского обвиняли, в частности, в том, что он стал идейным вдохновителем «троцкистско-буха-ринских наймитов фашизма, вредителей, шпионов и террорис­тов»20). Участники этих сборников, обращаясь к анализу исто­рических концепций русских марксистов, творивших до Ок­тября 1917 г., противопоставляли друг другу «исторический материализм» (который характеризовался как «подлинный мар­ксизм») и «экономический материализм», то есть «вульгаризи­рованную» версию марксистского учения. На позициях «эко­номического материализма», согласно мнению авторов сбор­ника, стояли П.Б.Струве и М.И.Туган-Барановский (в свою бытность марксистами), Н.А.Рожков, отчасти П.Г.Виноградов и В.О.Ключевский, а также сам М.Н.Покровский21.

Подробный, и, несмотря на условия того времени, доста­точно взвешенный анализ исторических воззрений русских марксистов был дан в фундаментальной работе Н.Л.Рубинш­тейна «Русская историография». Рубинштейн сопоставлял ис­торические концепции П.Б.Струве и Г.В.Плеханова, НАРож-кова и М.Н.Покровского, а также Ю.О.Мартова, П.П.Масло-ва, А.Н.Потресова и других соавторов меньшевистского пяти­томника «Общественное движение в России в начале XX в.»22. Разумеется, выводы Рубинштейна ни в коей мере не противо­речили общему идеологическому курсу того времени (кто бы мог тогда уклониться от ритуальных дифирамбов в адрес пра­вящей партии и ее лидера?), но по диапазону использованных источников и по четкости историографического анализа труд Рубинштейна во многом не утратил своей научной ценности и в настоящее время.

Образцом крайне идеологизированного и апологетического подхода к истории русского марксизма является третий том «Очерков по истории исторической науки в СССР» - много­томного историографического труда, увидевшего свет в начале 1960-х гг. Достаточно сказать, что 1890-1910-е гг. в нем были названы «ленинским этапом в развитии марксистской исто­рической науки», а первый раздел этого труда целиком посвя­щен «ленинской концепции исторического процесса и борьбе В.И.Ленина против помещичье-буржуазной и мелкобуржуазной историографии». На страницах этой работы идеологи марксиз­ма постоянно противопоставлялись профессиональным исто­рикам (не в пользу последних): «Маркс и Энгельс, а затем Ле­нин превратили историю в подлинную науку, дающую един­ственно правильное научное понимание закономерностей об­щественного развития»23, и даже: «Я.М.Свердлов, С.Г.Шаумян, В.В.Боровский, М.С.Ольминский, И.И.Скворцов-Степанов, Н.Н.Батурин, Б.М.Кнунянц, АМ.Стопани, АГ.Шлихтер и дру­гие активные деятели и руководители пролетарского движения [авторы научно-популярных статей и очерков по истории рево­люционного движения в России. - О.Л.] не были профессио­нальными историками. Но по эрудиции, творческим силам, оригинальности и глубине мышления они значительно превос­ходили деятелей буржуазной университетско-академической науки»24. Сама же марксистская методология истории в этом труде была сведена к предельно упрощенной догматической формулировке: «Как известно, развитие производительных сил и последовательная смена общественно-экономических фор­маций составляют содержание поступательного прогрессивно­го развития человечества... На основе этого учения следует рас­сматривать положение каждой страны в отдельную историчес­кую эпоху»25.

В монографических исследованиях по истории историчес­кой науки, выполненных в 1960-1970-х гг. (несмотря на глубо­кие различия концепций и структуры этих работ в целом), разде­лы, посвященные русскому марксизму, были построены по еди­ному клише. Их авторы - А.Л.Шапиро, АМ.Сахаров, АНЦа-мутали, — упрекали «легальных марксистов» за отступничество от своих первоначальных убеждений; критиковали М.Н.Пок­ровского и Н.А.Рожкова за «эклектические попытки соедине­ния марксизма с буржуазными теориями» и неверное понима­ние выявленных Марксом исторических закономерностей; и, наконец, противопоставляли тем и другим Г.В.Плеханова (с которого было наконец снято идеологическое обвинение в «меньшевизме») и В.И.Ленина как носителей «подлинного» марксистского подхода к истории26. По существу, изучение мар­ксистского направления русской исторической мысли было тогда искусственно законсервировано на достигнутом однажды уровне. Характерно, что марксистская традиция в этих работах искусственно противопоставлялась всем прочим течениям ис­торической мысли XIX-XX вв.: марксизм преподносился как единственно возможный выход из того «кризиса», который постиг «буржуазную» историческую науку незадолго до побе­доносной пролетарской революции. Столь догматический и схоластический подход, в конечном счете, наносил ущерб самому марксизму: русский марксизм, вопреки воле идеоло­гов, представал со страниц историографических трудов как те­чение, лишенное внутреннего развития, конфликтов и проти­воречий, как бледное и бескровное явление в палитре русской исторической мысли.

Отдельное направление в советской историографии состав­ляла история распространения марксизма в России. Здесь, как правило, в центре внимания исследователей оказывалось не столько идейное, сколько организационное становление марк­сизма: история группы «Освобождение труда», групп Д.Благое-ва и П.В.Точисского, казанского кружка Н.Е.Федосеева и так далее27. Интеллектуальная же сторона развития русского марк­сизма нашла отражение, например, в исследовании В.Г.Хоро-са, посвященном развернувшейся в 1890-е годы полемике мар­ксистов и народников28.

Зарубежная традиция изучения русской мысли (в данном случае мы обращаемся к англо-американской научной тради­ции) во многих отношениях оказалась правопреемницей рус­ской дореволюционной историографии: так, начало изучению истории России в Соединенных Штатах положили работы рус­ских эмигрантов первой волны - М.М.Карповича, Г.В.Вернадс­кого. И в концептуальном плане работы англо-американских историков, обращавшихся к проблемам русского марксизма, обнаруживают явное родство с российской дореволюционной и эмигрантской традицией: центральной здесь вновь становит­ся проблема соотношения «классического» и «русского» марк­сизма, а также попытки выявить, в чем же заключался нацио­нальный компонент, внесенный в учение Маркса его российс­кими последователями.

Так, Александр Вусинич (автор работ «Наука в русской куль­туре» и «Социальная мысль в царской России») выделял в рус­ском марксизме несколько направлений: ортодоксальное, адеп­тами которого были Г.В.Плеханов и В.И.Ленин, - и ревизио­нистское, представленное П.Б.Струве и М.И.Туган-Барановс-ким, пытавшимися соединить марксистскую мысль с некото­рыми современными им направлениями в философии и соци­альной теории. Особняком в традиции русского марксизма, по мнению Вусинича, стоял ААБогданов, соединивший интел­лектуальные достижения марксизма и неопозитивизма, что позволило ему заложить основы новых отраслей науки: социо­логии знания, кибернетики и теории систем29.

Сквозь призму иной проблематики рассматривал историю русского марксизма Джордж Клайн, автор исследования по религиозной и антирелигиозной мысли в России. Для него наи­более интересным направлением в российской социал-демок­ратической мысли было «богостроительство» - дерзкая попыт­ка АМ.Горького и А.В.Луначарского соединить марксистскую веру в пролетарский мессианизм с ницшеанской верой в гряду­щего сверхчеловека. В сравнении с «богостроителями», утвер­ждал Клайн, Г.В.Плеханов и В.И.Ленин в равной степени были«ортодоксами» — то есть представителями классического, атеи­стического марксизма 30.

Для Анджея Валицкого («История русской мысли: От Про­свещения до марксизма», 1979 г.) в интеллектуальной тради­ции русского марксизма конца Х1Х-начала XX вв. на первый план выступали историософские проблемы: дискуссии о «рус­ском пути» и о соотношении исторической закономерности и человеческой активности. Соответственно иначе видел Ва-лицкий и расстановку сил внутри марксистского направления русской мысли: «по одну сторону баррикад», по мнению кали­форнийского историка, находились Г.В.Плеханов и П.Б.Стру­ве, убежденные в строгом детерминизме исторического про­цесса и в железной логике законов истории; по другую - Ле­нин с его революционным волюнтаризмом и горячей верой в способность социал-демократии искусственно ускорить ход истории31.

Наконец, на страницах исследования Джейн Бурбанк «Ин­теллигенция и революция: Большевизм глазами россиян, 1917-1922» в роли хранителя и защитника классического варианта марксизма предстает все меньшевистское крыло русского со­циал-демократического движения в лице Ю.О.Мартова, Г.В.Пле­ханова, А.Н.Потресова, В.И.Засулич, П.Б.Аксельрода. «Клас­сический» марксизм отождествляется на страницах этого ис­следования в первую очередь с историческим детерминизмом и убежденностью в том, что путь к социализму лежит только через долгий период капиталистического развития. «Меньше­вистская теория была по большей части прямой проекцией опи­сания капитализма, сделанного Марксом, на будущее России, и это перенесение в равной степени удовлетворяло национали­стическим и западническим чувствам русских "левых"», - де­лает вывод Дж.Бурбанк32.

Таким образом, и в западной историографии вопрос о том, где пролегала демаркационная линия между «классическим» и «русским» марксизмом, не имеет однозначного ответа; реше­ние этой проблемы зависит от задач конкретного исследования и методологического инструментария исследователя. Единодуш­ны зарубежные авторы, пожалуй, лишь в том, что представите­лем «классического» марксизма следует считать родоначальни­ка российской марксистской традиции, Г.В.Плеханова; даль­нейшая же история развития марксизма в России предстает на страницах этих трудов как запутанный лабиринт соперничаю­щих течений, оригинальных модификаций марксистской тео­рии, порой очень далеких от ее первоначального, исходного варианта.

Перед современной российской историографией в тех слу­чаях, когда она обращается к проблеме судьбы марксизма в России на рубеже XIX-XX веков, стоят две взаимосвязанные задачи. С одной стороны, историкам необходимо избавиться от явно устаревшего, восходящего к временам «Краткого курса истории ВКП (б)» представления о русском марксизме как о некоем монолитном течении, неуклонно и стройно развивав­шемся от момента создания группы «Освобождение труда» до последнего съезда КПСС33. Актуальной задачей становится ис­ториографический анализ существовавших в реальной действи­тельности разнообразных течений, которые соперничали друг с другом в рамках марксистской парадигмы. С другой стороны, современным историкам предстоит на основе обновленного представления о марксизме вписать его историю в контекст развития русской мысли двух последних столетий. Настало время показать русский марксизм не как догматическое, застывшее учение, располагавшее патентом на «единственно верное» ре­шение всех актуальных вопросов своего времени, и не как ин­фернальное порождение злокозненных сил, а как полноправ­ное направление русской мысли, рожденное и развивавшееся в атмосфере напряженных интеллектуальных поисков.

Важной вехой на пути формирования нового восприятия русского марксизма стало появление совместного исследова­ния В.А.Твардовской и Б.С.Итенберга «Русские и Карл Маркс: выбор или судьба?». Предметом внимания исследователей ста­ла русская «околомарксистская» традиция — те «русские интел­лигенты-разночинцы либерального и народнического толка 1840-1890-х гг.», которые, во многом принимая теорию К.Мар­кса, все же не смогли согласиться с основоположником учения по ряду концептуально важных вопросов и в результате «пред­приняли свою ревизию марксизма, опередив Э.Бернштейна и К.Каутского»34. «Все они, - делают вывод авторы, рассмотрев эволюцию воззрений АИ.Герцена и М.АБакунина, Н.Г.Чер­нышевского и Н.К.Михайловского, Н.Ф.Даниельсона и Н.С.Ру­санова, - в той или иной степени подвергли сомнению то, в чем сам Маркс до конца своих дней так и не усомнился: универсальный характер открытых им законов общественного развития»35.

Следует отметить, что В.А.Твардовская и Б.С.Итен-берг обратились к анализу концепций именно тех русских мыс­лителей, которые никогда не считали самих себя марксистами; но предложенный этими исследователями критерий «ревизио­низма» - сомнение в универсальности открытых Марксом за­конов истории — можно считать перспективным и для анализа самой марксистской традиции.

В нескольких современных обобщающих работах, посвящен­ных русской исторической мысли конца Х1Х-начала XX ве­ков, сделана попытка выявить вклад марксистов в идейные и методологические дебаты того времени36. Так, в исследова­нии Н.М.Дорошенко, где воссоздается широкая панорама ме­тодологических поисков в российской исторической мысли начала XX века, марксистское течение представлено именем Н.И.Бухарина, причем Бухарин показан как неортодоксальный мыслитель, как автор оригинальной концепции «способов пред­ставлений», дополнившей классическую марксистскую теорию «способов производства»37. Л.И.Новикова и И.Н.Сиземская в своем труде «Русская философия истории» противопоставля­ют «исторический монизм» Г.В.Плеханова «легальному марк­сизму» в лице П.Б.Струве и М.И.Туган-Барановского; воссоз­дается ход полемики между этими мыслителями по вопросу о роли насилия в истории и о возможности мирного перехода к новой общественно-экономической формации38. В учебном пособии, написанном автором этих строк, сделана попытка выделить в традиции русского марксизма три противостояв­шие друг другу направления: классический марксизм в лице Г.В.Плеханова; «критический марксизм», представленный П.Б.Струве, М.И.Туган-Барановским, С.Н.Булгаковым и Н.А.Бер­дяевым, для которых было характерно стремление обогатить теорию исторического материализма этическим компонентом; и, наконец, жестко прагматичный революционный волюнта­ризм В.И.Ленина и Л.Д.Троцкого39.

Своя историографическая традиция сложилась к настояще­му времени и вокруг отдельных направлений, а также «знако­вых» фигур российской марксистской традиции. Не ставя це­лью проанализировать все обширные пласты научной литературы, посвященной персоналиям русских марксистов, рассмот­рим некоторые дискуссионные аспекты изучения их наследия.

В частности, до сих пор не решен вопрос о том, можно ли считать «полноправным» марксистом видного российского ис­торика начала XX века, ученика В.О.Ключевского - НАРож-кова. Самооценка Н.АРожкова на протяжении его творческо­го пути претерпевала явную эволюцию: в начале XX века он характеризовал свою научную позицию как «критический по­зитивизм» или «позитивно-критическое миросозерцание»40, но уже в 1911 году определенно называл себя марксистом41. Ис­следователи, занимавшиеся анализом его наследия, также рас­ходились во мнениях о характере мировоззрения Рожкова; под­час противоположные суждения по этому вопросу высказыва­лись одним и тем же автором. «Не заблуждается ли Н.АРож-ков, когда он с глубочайшей, вне всякого сомнения, искренно­стью объявляет себя марксистом?.. - писал в 1926 г. корифей советской исторической науки М.Н.Покровский. - И не правы ли... те критики, которые утверждали, что Рожков - вовсе не марксист, а нечто вроде биологического материалиста, более близкого к Щапову и Боклю, чем к Марксу и Ленину?»42. В 1927 г., на гражданской панихиде по Рожкову, Покровский говорил о том, что «только глупая физиологическая случай­ность помешала нам видеть в Рожкове настоящего историка-марксиста»43; а в 1930 г. он сформулировал свой окончатель­ный вердикт: «покойный КАРожков - типичнейший эконо­мический материалист до самых последних своих дней... Эко­номический материализм и ленинизм - ...две вещи несовмес­тимые, товарищи»44.

Вслед за Покровским советские исследователи второй поло­вины XX века считали, что Рожков был достаточно далек от марксистской традиции. И.Д.Ковальченко и АЕ.Шикло в сво­ей программной статье о «кризисе русской буржуазной истори­ческой науки в конце XIX - начале XX века» как очевидную истину отмечали, что Рожкову «стать марксистом и не удалось»45. О.В.Волобуев утверждал, что «Н.АРожков, субъективно счи­тавший себя марксистом, был эклектиком и не смог преодо­леть влияние позитивизма»46. АЛ.Шапиро оценивал наследие Рожкова как «эклектические попытки соединения марксизма с буржуазными теориями»; с его мнением о том, что Рожкова сле­дует считать «критическим позитивистом», Чухрин 47.Наконец, А.М.Сахаров однозначно характеризовал Рожкова как позитивиста 48. Единодушию советских историог­рафов противостоит мнение Г.В.Вернадского, считавшего, что Рожков «остался верен воспринятой им марксистской догме», а «переиначили» эту догму именно критиковавшие Рожкова боль­шевики49; компромиссную точку зрения в начале 1990-х гг. по­пыталась предложить Н.Н.Тарасова, писавшая о Рожкове: «Его философские, теоретически-методологические взгляды сфор­мировались как позитивистские, затем были наполнены мате­риалистическим содержанием и развивались в направлении марксизма. Этот процесс продолжался в течение всей научной деятельности историка»50. Современные исследователи предпо­читают интерпретировать историческую концепцию Рожкова как позитивистскую, подчеркивая близость его воззрений «духу методологии Конта» с характерным для нее стремлением к социологизации исторической науки51. Очевидно, что вопрос о соотношении марксистского и позитивистского компонента в исторических воззрениях НА. Рожкова еще требует тщатель­ного и взвешенного анализа.

Обширнейшая историографическая литература сформиро­валась к настоящему времени вокруг наследия Г.В.Плеханова -отца-основателя русского марксизма. В исследованиях советс­кого времени предметом изучения становились как жизнен­ный путь и политическая деятельность Плеханова, так и его теоретические (в том числе историософские) воззрения52. При этом изучение наследия Плеханова было сопряжено с трудно­стью идеологического порядка: авторы работ о Плеханове дол­жны были отыскать объяснение «неудобному» с точки зрения официальной идеологии обстоятельству - тому, что родона­чальник традиции русского марксизма с начала XX века был убежденным идейным и политическим противником В.И.Ле­нина. Поэтому, отмечая общие заслуги Плеханова перед марк­сизмом, советские исследователи в то же время скрупулезно выявляли отдельные «ошибки» Плеханова - его погрешности против буквы марксистской теории. Так, А.Н.Маслин указы­вал, что в вопросах методологии истории Плеханов придавал неоправданно большое значение географическому фактору в развитии общества, а также «психике общественного челове­ка»53. Интересно, что некоторые исследователи выбирали пря­мо противоположный полемический ход: «догматический»

и «застывший» марксизм Плеханова они противопоставляли тому «творческому развитию», которое марксистская доктрина получила в трудах В.И.Ленина. Именно это восприятие твор­чества Плеханова сохранилось в историографии до сегодняш­него дня: так, в исследовании С.В.Тютюкина Плеханов оцени­вается как «наиболее яркий и талантливый представитель “книж­ного”, в значительной мере догматического варианта марксиз­ма», «догматик, который был силен в истории, но оставлял почти без внимания новые явления в экономике и политике»54.

Особняком в традиции «плехановедения» стоит фундаменталь­ное исследование американского историка Самуэля X Бэрона (его работа, впервые увидевшая свет в Соединенных Штатах Аме­рики в 1963 г., была переведена на русский язык лишь трид­цать пять лет спустя)55. Творческий путь Плеханова Бэрон рас­сматривает на фоне той эволюции, которую на рубеже XIX-XX веков претерпела марксистская мысль и в России, и на За­паде; данная им оценка роли Плеханова в развитии марксистс­кой мысли такова: «В борьбе против двух крупнейших идеоло­гических уклонов своего времени - ревизионизма Эд.Бернш-тейна и большевизма Ленина - Плеханов больше всех осталь­ных сторонников ортодоксального марксизма проявил настой­чивость и непреклонность... Тем не менее, ни одна из его кам­паний не увенчалась успехом: ревизионизм победил на Западе, большевизм - в России, ортодоксальный марксизм не победил нигде»56. В то же время, как стремится показать Бэрон, сам Плеханов далеко не всегда мыслил догматически. Исследова­тель доказывает, что в годы первой мировой войны, в ходе по­лемики с большевиками, Плеханов незаметно приблизился к ревизионизму: так, его тактика «оборончества» явно проти­воречила марксистскому принципу пролетарского интернаци­онализма; сочувственные отзывы об этическом учении И.Кан­та не соответствовали марксистским представлениям о классо­вом характере морали; да и концепцию работы «История рус­ской общественной мысли», над которой Плеханов работал в последние годы жизни, трудно было бы назвать безупречно марксистской57. Но, как подчеркивает Бэрон, Плеханов едва ли отдавал себе ясный отчет в своем «ревизионизме», продолжая счи­тать себя верным приверженцем классической версии марксизма.

Исторические судьбы «легального» или, как его иначе назы­вали, «критического» марксизма привлекли внимание отече­ственных исследователей в 1990-е годы: в немалой степени тому способствовал ажиотажный интерес к наследию Н.А.Бердяева и С.Н.Булгакова, захлестнувший российскую читающую пуб­лику в первые годы перестройки. Впрочем, исследователей на­чала 1990-х гг. не слишком интересовал собственно марксистс­кий период творчества этих мыслителей: в той общественно-политической ситуации более актуальным был другой вопрос - почему Булгаков, Бердяев и их соратники со временем пере­стали быть марксистами. Самым ярким примером такого под­хода может служить монография И.П.Смирнова «"От марксизма к идеализму": М.И.Туган-Барановский, С.Н.Булгаков, Н.А.Бер­дяев»: ее автор не уделяет внимания тем трудам указанных мыс­лителей, которые были написаны с марксистских позиций, но зато подробно анализирует предпринятую ими критику марк­систского учения. По мнению исследователя, разрыв М.И.Ту-ган-Барановского, Н.А.Бердяева и С.Н.Булгакова с марксистс­кой традицией был обусловлен тем, что смысловым центром мировоззрения каждого из них была проблема личности, кото­рую невозможно было разрешить средствами ортодоксальной марксистской философии 58.

Если исследователи достаточно единодушны во мнении о том, куда лежал путь интеллектуальных исканий С.Н.Булга­кова и НА. Бердяева после их разрыва с марксизмом (для одно­го - к софиологии, для другого - к христианскому экзистен­циализму), то вопрос о направлении дальнейшей творческой эволюции П.Б.Струве - ведущего идеолога русского «консер­вативного либерализма» первой половины XX века, - остается дискуссионным.

Многие исследователи стремились максимально подчеркнуть близость Струве к религиозно-философской традиции. Так, согласно мнению Н.И.Кареева, Струве «постепенно отошел от марксизма, перешедши через бернштейнианство и неоканти­анство к откровенному идеализму»59. Сходным образом воссоз­дает эволюцию воззрений Струве П.П.Гайденко: от легального марксизма и «критического позитивизма» через кантианский трансцендентализм - к религиозной метафизике, к убеждению в «иррациональном, стихийном характере исторического про­цесса и исторического творчества»60.

Свою версию интерпретации наследия Струве предлагает И.Е.Задорожнюк, считая Струве одним из родоначальников современной синергетики - теории самоорганизующихся сис­тем61: в данном случае возникает возможность проследить сход­ство концепции Струве с другими предпринятыми в XX веке попытками создать теорию систем, в частности, с «тектологи-ей» выдающегося русского марксиста А.А. Богданова. Амери­канский исследователь Р.Пайпс в своем фундаментальном двух­томном исследовании, посвященном П.Б.Струве, высказал убеж­дение, что мировоззрению Струве был присущ «исходный дуа­лизм» — противоречие между националистическими и либе­ральными ценностями62. Заметим, что подход Пайпса доста­точно продуктивен и для решения наших исследовательских задач: он позволяет задаться вопросом о том, сказывался ли этот дуализм на исторических воззрениях Струве. Наконец, ведущий современный специалист по истории русской фило­софской мысли XX века М.АКолеров отказался дать однознач­ную характеристику наследию Струве: по мнению Колерова, Струве так и не создал завершенной научно-философской сис­темы, оставив «археологическое воссоздание» этой системы на долю своих будущих исследователей 63.

В современных исследованиях, посвященных еще одному представителю когорты критических марксистов - М.И.Туган-Барановскому, - объектом изучения являются экономические воззрения этого мыслителя, в частности, разработанная им те­ория кризисов и учение о кооперации: исследователи стремят­ся определить степень оригинальности его теоретических пост­роений в сравнении с классической марксистской политэко­номией, а также выявить роль этического компонента в миро­воззрении Туган-Барановского64. Наследие Туган-Барановско-го предстает в этих работах как связующее звено между не­сколькими интеллектуальными традициями: с одной стороны -марксизмом в его неортодоксальном, ревизионистском вари­анте, с другой - характерным для русской мысли этическим социализмом.

Еще одно яркое и неортодоксальное направление российской марксистской мысли - так называемое «богостроительство», представленное именами ААБогданова-Малиновского, А.ВЛу­начарского и АМ.Горького, - во второй половине XX века вызывало гораздо больший интерес у зарубежных исследователей, чем у российских. Богостроительство привлекало интерес за­падных историков как влиятельное интеллектуальное течение, оппозиционное ленинизму; Дж.Клайн интерпретировал его как русский вариант ницшеанства (с верой в «народушко» вместо «сверхчеловека»), Р.Стайте же подчеркивал воплотившиеся в богостроительстве черты технократической утопии жюльверновского толка 65.

Изучение наследия ведущего теоретика российского эмпи­риокритицизма и богостроительства - А.А. Богданова - в Со­ветском Союзе долгое время находилось под запретом. Обра­щение к изучению творчества Богданова могло быть априори сочтено посягательством на основы марксизма-ленинизма, по­скольку именно против «реакционной путаницы» и «идеалис­тических вывертов» Богданова было направлено критическое острие знаменитой работы В.И.Ленина «Материализм и эмпири­окритицизм»66. Завеса молчания вокруг имени Богданова была ненадолго прорвана лишь в конце 1960-х гг.: на гребне научно-технической революции в отечественных научных изданиях по­явились публикации, где доказывалось, что изобретенная Богда­новым «тектология» - наука о принципах организации систем -предвосхитила появление кибернетики и теории систем 67.

Приблизительно тогда же наследием А.А. Богданова заинте­ресовались и на Западе. Так, АВусинич, признавая Богданова «одним из наиболее оригинальных, плодовитых и образован­ных российских социальных философов того поколения», по­святил его социологической концепции особый раздел своего исследования по истории русской социальной мысли. Соглас­но мнению Вусинича, появление богдановской «тектологии» (теории организации труда) было социально обусловлено: Бог­данов выступил в роли идеолога нарождавшегося тогда обще­ственного слоя - технической интеллигенции68. Анджей Ва-лицкий и Эйлин Келли, вступившие в спор друг с другом по вопросу о степени близости Богданова к ленинизму (Валицкий считал Богданова принципиальным оппонентом ленинизма, а Келли отстаивала мнение, что он был даже большим ленин­цем, чем сам Ленин), сошлись в определении социальной при­роды воззрений Богданова. С их точки зрения, «антиавтори­тарный тоталитаризм» Богданова, враждебный индивидуальной свободе и призывающий к растворению личности в коллективе, стал выражением групповой идентичности того слоя рус­ской интеллигенции, который искренне стремился принять пролетарскую революцию и Советскую власть69.

В российской науке всплеск интереса к «богдановщине» пришелся на наши дни; переизданы основные труды этого мыслителя, появились основательные комментарии к ним70. Но следует отметить, что честь «повторного открытия» насле­дия Богданова принадлежит философам, оригинальная же ис­торическая концепция Богданова пока находится вне сферы внимания современных исследователей. Специалисты-истори­ки рассматривают несколько иные аспекты проблемы: в част­ности, историю конфликта между А.А.Богдановым и В.И.Ле­ниным, кульминацией которого стала публикация ленинской работы «Материализм и эмпириокритицизм». В современной историографии возобладала точка зрения, что причиной конф­ликта стали не столько идейные разногласия, сколько органи­зационные вопросы, борьба за внутрипартийную власть и вли­яние71.

Таким образом, к настоящему времени в отечественной на­уке накоплен существенный опыт изучения наследия отдельно взятых русских марксистов. Следующим логическим шагом на этом пути должно стать изучение дореволюционного русского марксизма как цельного направления отечественной истори­ческой мысли, формировавшегося в атмосфере непрерывных дискуссий, столкновений и противоборства различных внут­ренних течений. Обращение к истории этих дискуссий позво­лит реконструировать русскую марксистскую традицию в ди­намике, выявить узловые проблемы, нерешенные вопросы этой традиции в тех ее аспектах, которые имели отношение к тео­рии и методологии истории. Труды «критических марксистов» и «богостроителей» для нас представляют в данном случае та­кой же исследовательский интерес, как и наследие привержен­цев «ортодоксальной» версии марксизма.

Идеологическая доктрина марксизма по сути своей истори-оцентрична, построена на определенном видении хода истори­ческого процесса. «Мы знаем только одну-единственную на­уку, науку истории, - писали К.Маркс и Ф.Энгельс в «Немец­кой идеологии». - Историю можно рассматривать с двух сто­рон, ее можно разделить на историю природы и историю людей»72.

Поэтому проблемы теории и методологии истории ста­вили в своих трудах не только профессиональные историки-марксисты (М.Н.Покровский, Н.А.Рожков), но и те представи­тели марксистской традиции, которые не считали историчес­кую науку сферой своих профессиональных занятий: идеологи и теоретики Российской социал-демократической партии (Г.В.Плеханов, В.И.Ленин, Н.И.Бухарин, Л.Д.Троцкий); фило­софы (А.А.Богданов, Н.А.Бердяев, П.С.Юшкевич); специалис­ты по политэкономии (П.Б.Струве, М.И.Туган-Барановский, С.Н.Булгаков, П.П.Маслов), наконец, литераторы (А.М.Горь­кий, А.В.Луначарский). Для реконструкции историософских и историко-методологических воззрений русских марксистов необходимо рассматривать традицию русского марксизма как единое проблемное поле, выявляя сложные межпарадигмаль-ные взаимосвязи. В то же время специфические задачи нашего исследования позволяют до известной степени игнорировать партийное и внутрипартийное, фракционное деление в стане российских социал-демократов: различия между «большевика­ми» и «меньшевиками», «экономистами» и «политиками», «лик­видаторами» и «отзовистами» будут интересовать нас лишь в той степени, в какой они влияли на исторические воззрения русских марксистов.

Смысловым стержнем нашего исследования будут следую­щие ключевые проблемы марксистской методологии и теории истории: реконструкция представлений русских марксистов конца ХГХ-начала XX века о задачах исторической науки и истори­ческого знания, об объекте исторической науки; анализ их представлений об исторической закономернос­ти; соотношение детерминистского и телеологического подходов в исторических теориях русских марксистов, трактовка ими воп­роса о соотношении свободы и исторической необходимости;

реконструкция представлений русских марксистов о дви­жущих силах исторического процесса, о взаимовлиянии эконо­мического, демографического и географического факторов ис­торического процесса; поставленная в их трудах проблема соотношения «базиса» и «надстройки» общества, значения психологического фактора в жизни общества и возможности «обратного» влияния над­стройки на базис.

или

Предыдущая глава Следущая глава