История философии

Марксизм в России на рубеже XIX-XX веков - Леонтьева О.Б.
Географический и геополитический факторы исторического процесса

Географический и геополитический факторы исторического процесса

Ключ к пониманию хода экономического развития той или иной страны русские марксисты могли искать не только в де­мографическом, но и в географическом факторе. Одним из пер­вых пример тому подал А.А.Богданов, отмечавший в своем «Кратком курсе экономической науки», что среди условий, определяющих производительность труда, видное место зани­мают «условия внешней природы»: климат, состав земной коры, устройство земной поверхности. «Чем больше дает людям при­рода, тем легче, успешнее труд человека, - писал Богданов. -Однако чрезмерная щедрость природы далеко не на всех ступе­нях культуры оказывается полезной для развития производи­тельности труда; во многих случаях она влияет так же, как и чрезмерная скудость природы... Слишком щедрая и скупая природа так же действует на целые человеческие общества, как без труда полученное богатство, с одной стороны, и безысход­ная бедность с другой - на отдельных людей»52.

«Вопрос о развитии экономики сводится... к тому, какими причинами обусловливается рост производительных сил, нахо­дящихся в распоряжении общества, - писал Г.В.Плеханов в своей работе «Основные вопросы марксизма». - А в этой своей последней форме он решается прежде всего указанием на свой­ства географической среды»5'. «Свойства географической среды, - констатировал он, - обусловливают собою развитие произво­дительных сил, развитие же производительных сил обусловли­вает собою развитие экономических, а вслед за ними и всех других общественных отношений»54. Тот же самый тезис Пле­ханов почти дословно воспроизвел несколькими годами спустя в «Истории русской общественной мысли»: «Свойствами гео­графической среды определяется более или менее быстрое раз­витие производительных сил, а от степени развития произво­дительных сил зависит, в последнем счете, весь строй обще­ства, то есть все свойства общественной среды, обусловливаю­щие собою стремления, чувства, взгляды, словом, всю психику отдельных людей»55.

В своих работах, посвященных вопросам теории историчес­кого материализма и конкретным сюжетам русской и европей­ской истории, Плеханов прослеживал влияние географической среды на многие аспекты жизни человеческого общества. В первую очередь, как был убежден основоположник русского марксизма, географическая среда оказывает непосредственное влияние на сам процесс производства материальных благ. «Свой­ства географической среды определяют собою характер как тех предметов природы, которые служат человеку для удовлетворе­ния его потребностей так и тех, которые производятся им са­мим с той же целью» При этом, как подчеркивал Плеханов, важно помнить, что «влияние географической среды на обще­ственного человека представляет собою переменную величи­ну»: развитие производительных сил ставит человека в новое отношение к окружающей его географической среде, и «ны­нешние англичане реагируют на эту среду совсем не так, как реагировали на нее племена, населявшие Англию во времена Юлия Цезаря»57.

Кроме того, как отмечал Плеханов, особенности географи­ческой среды воздействуют на обмен между человеческими со­обществами: характер рельефа, наличие водных путей указыва­ют направление экономических сношений с соседями. Через посредство же обмена «раздвигаются пределы географической среды, влияющей на развитие производительных сил каждого из этих племен, и ускоряется ход этого развития» .

Наличие и интенсивность экономических связей с соседни­ми обществами, как считали многие отечественные марксисты, определяют собой темп экономического развития данного об­щества. Как, например, подчеркивал Покровский в «Русской истории с древнейших времен», «экономическая эволюция [Рос­сии] в своем темпе по крайней мере на три четверти зависела от того, удастся ли нам завести прямые связи с наиболее прогрес­сивными странами Запада или нет»59. В свою очередь, темп

(или «скорость») развития производительных сил общества, по убеждению Плеханова, влияет на интенсивность процесса клас-сообразования и тем самым, - поскольку «обострившаяся борьба классов углубляет ход идей и учащает их взаимные столкнове­ния», - определяет собой «боевой характер» или, напротив, «вялость» общественной мысли60. Наконец, темп экономичес­кого развития, как считали русские марксисты, диктует рас­пределение ролей в отношениях между соседями: от скорости развития зависит, какая страна окажется «передовой», а на чью долю останется роль «догоняющего» или «отстающего».

И здесь влияние географического фактора на ход истори­ческого развития переплеталось с воздействием фактора (пользу­ясь современной лексикой) геополитического: русские марк­систы были уверены, что взаимоотношения с соседними стра­нами, сравнительный уровень их развития самым непосредствен­ным образом влияют на ход истории отдельно взятой страны. «Трудно рассуждать, как сложилась бы история русской обще­ственности, если бы она протекала изолированно, под влияни­ем одних внутренних тенденций, - писал Троцкий. - Доста­точно, что этого не было. Русская общественность, слагавшая­ся на известной внутренней экономической основе, неизменно находилась под влиянием и даже давлением внешней социаль­но-экономической среды»". Из этого постулата естественно вы­текала задача - выявить формы, степень и последствия внеш­него влияния на отечественную историю, или, иными словами, попытаться ответить на главный вопрос русской мысли со вре­мен чаадаевского «Философического письма»: каково место России в мире?

Для описания места России в мире, - обычно при сопоставле­нии России с Западной Европой, - в русской мысли XIX-XX вв. традиционно использовались две модели: модель «отставания» и модель «своеобразия» (хотя, разумеется, существовали и раз­нообразные промежуточные варианты). Обе они были идеоло­гически окрашены: одна принадлежала западнической тради­ции, другая - славянофильской. Разумеется, модель «отстава­ния» в большей степени соответствовала марксистской теории, краеугольным камнем которой являлось представление о единстве законов развития человечества и общности стадий этого развития.

Тем интереснее, что русские марксисты отдали дань и той, и другой схеме: модель «своеобразия» использовал Плеханов

в «Истории русской общественной мысли»; модель же «отста­вания» и «догоняющего развития» можно было обнаружить в творчестве практически каждого из русских марксистов, хотя следует отметить, что наиболее активным приверженцем этой модели был Троцкий. При этом сторонники и той, и другой модели опирались на опыт академической исторической науки и деятельно использовали труды классиков русской историчес­кой мысли: С.М.Соловьева, Б.Н.Чичерина, В.О.Ключевского, П.Н.Милюкова, Н.П.Павлова-Сильванского.

«Отсталость» социально-экономического развития России в сравнении со странами Западной Европы констатировали в своих работах и профессиональные историки, стоявшие на марксистских позициях, и интересовавшиеся историей идео­логи РСДРП. «Хотя новгородский период нашей истории со­впадает с началом средневековой истории Европы, - заметил Троцкий, - но медленный темп экономического развития, вы­зывавшийся естественноисторическими условиями (менее бла­гоприятная географическая среда и редкость населения), дол­жен был задержать процесс классового формирования и при­дать ему более примитивный характер» Плеханов также от­мечал, что под влиянием «географической обстановки» «рост производительных сил русского народа происходил очень мед­ленно сравнительно с тем, что мы видим у более счастливых в этом отношении народов Западной Европы. Уже эта сравни­тельная медленность роста производительных сил, а стало быть -и всего хода экономического развития в значительной степени объясняет некоторые, важные - хотя, конечно, не абсолют­ные, как думали славянофилы, а только относительные - осо­бенности нашего общественного быта»63.

Предпринимались и попытки измерить степень отставания России от Западной Европы в хронологических показателях. Так, по мнению Рожкова, в период классообразования это от­ставание составляло примерно четыре-семь веков, в период формирования денежного хозяйства - около трех веков, и, на­конец, в период капитализма отставание России от западных стран измерялось уже не веками, а только десятилетиями : та­ким образом, как считал Рожков, исторический разрыв между Россией и Западной Европой постепенно сокращался. Как ми­нимум в четыре века измерял степень русской «отсталости» от Европы Плеханов; анализируя проекты реформ, задуманных в конце XVII века В.В.Голицыным, он заметил: «Вследствие разницы экономических условий, для Москвы конца семнадца­того столетия была преждевременной мысль о мере, с успехом принятой во Франции в начале четырнадцатого» (речь шла о предполагавшемся переводе натуральных повинностей двор­цовых крестьян на деньги) Покровский же в «Русской исто­рии с древнейших времен» определял этот временной разрыв

66 в два-четыре века ; из контекста его труда следует, — хотя спе­циально он этой темы не затрагивал, - что до татаро-монголь­ского нашествия экономическое развитие Руси шло синхронно с Западной Европой, а отставание было в известной степени результатом ига67. Покровский, как и Рожков, был убежден, что Россия постепенно «догоняет» Европу, и что в современ­ный ему период историческая дистанция между Россией и За­падом сократилась до минимальных величин. По мнению По­кровского, степень русской отсталости зачастую неоправданно преувеличивают: так, отечественные политические деятели в силу «свойственной русскому интеллигенту международной скромности» сравнивали русскую революцию 1905 г. с евро­пейскими революциями 1789 г. или 1848 г., хотя с учетом осо­бенностей нового исторического периода, - уровня развития промышленности и расстановки классовых сил, - более кор­ректным было бы сопоставление ее с событиями Парижской Коммуны 1871 г.68.

Обращаясь к проблемам социально-экономического разви­тия России XVII-XIX вв., русские марксисты писали о том, что это было по существу своему «догоняющее развитие», что вне­шний фактор самым прямым образом стимулировал развитие страны. Наличие в непосредственной близости от западных границ России соседей, стоявших существенно выше по уров­ню социально-экономического и военно-технического разви­тия, заставляло русское правительство напрягать все силы во избежание военной или экономической колонизации стра­ны. «В результате этого давления Западной Европы, - отмечал Троцкий, - государство поглощало непропорционально боль­шую долю прибавочного продукта, то есть жило за счет форми­ровавшихся привилегированных классов, и тем задерживало их и без того медленное развитие. Но мало этого. Государство набрасывалось на “необходимый продукт" земледельца, выры­вало у него источники его существования, сгоняло его этим с места, которого он не успел обогреть, и тем задерживало рост населения и тормозило развитие производительных сил.

Таким образом, поскольку государство поглощало непропорциональ­но большую долю прибавочного продукта, оно задерживало и без того медленную сословную дифференциацию»69.

Ситуация геополитического противостояния европейским державам, как считал Троцкий, замедляла социальное развитие страны, но в то же самое время заставляла форсировать ее эко­номическое развитие, пересаживая передовые методы произ­водства на неподготовленную к их приятию социальную почву. «Русское государство, создававшееся на основе русского хозяй­ства, толкалось вперед дружеским и особенно враждебным дав­лением соседних государственных организаций, выросших на более высокой экономической основе. Государство с извес­тного момента - особенно с конца XVII в. - изо всех сил ста­рается ускорить естественное экономическое развитие. Новые отрасли ремесла, машины, фабрики, крупное производство, капитал представляются - с известной точки зрения - как бы искусственной прививкой к естественному хозяйственному ство­лу. Капитализм кажется детищем государства»™. Та же ситуа­ция повторялась и в политической сфере: Россия копировала западные политические институты, но на другой социально-экономической платформе. «Русский абсолютизм развился под непосредственным давлением западных государств. Он усвоил их методы управления и господства гораздо раньше, чем на почве национального хозяйства успела возникнуть капиталис­тическая буржуазия»71. Иными словами, парадокс «догоняюще­го» развития, по мнению Троцкого, состоял в том, что вначале Россия шла в своем социально-экономическом развитии край­не медленно, а затем была вынуждена лихорадочно наверсты­вать упущенное время: «Покоряя экономически отсталую стра­ну, европейский капитал перебрасывал главные отрасли ее производства и сообщения через целый ряд промежуточных технических и экономических ступеней, которые ему пришлось пройти у себя на родине»72.

Лихорадочный темп этой исторической гонки, согласно Троцкому, был совершенно оправданным: по его мнению, на карту была поставлена независимость России, причем не только экономическая, но и политическая. Геополитическое положение России он обрисовывал таким образом: «Надо сказать, что Россия по своему экономическому развитию стоит посредине между классической метрополией, как Англия, и ко­лониальными странами, как Индия или Китай»73.

 От участи колонии европейских держав, как считал Троцкий, Россию спас­ла только своевременно осуществленная социалистическая ре­волюция (хотя не исключено, что большевистский трибун пре­увеличивал угрозу закабаления России в риторических целях). «Я сказал себе: а что было бы с нами, если бы в 17 году проле­тариат, руководимый своим величайшим вождем, не опроки­нул буржуазного мира и не взял бы в этой стране власти и не создал бы для себя организации обороны в лице Красной Ар­мии? Товарищи, мы были бы закабалены, подавлены, растоп­таны!.. Кто знает, может быть, на стенах Кремля, на Красной площади, где сейчас покоится наш вождь, они попытались бы, после победы, вывесить плакаты - "только для цивилизован­ных", "только для иностранцев"»74.

По мнению Троцкого, на определенном историческом этапе отсталость оборачивается преимуществами в развитии. Так, наи­более развитые капиталистические страны - Англия, США -обладают значительным грузом исторических традиций (поли­тических, культурных, религиозных), сложившихся уже в эпоху капитализма; в сознании потомственного английского рабоче­го, у которого «и отец и дед были рабочими, а прадед и отда­ленный пращур были мелкими ремесленниками», эти тради­ции так же прочны, как и в сознании капиталиста, что весьма затрудняет дело классовой борьбы. Напротив, в относительно отсталой стране темп развития капитализма неестественно стре­мителен, противоречия капитализма там выявляются с чудо­вищной быстротой, и поэтому в сознании пролетариев таких стран - вчерашних крестьян, в одночасье брошенных «в фаб­ричный котел индустрии», - «как бы пройдет гильотина, кото­рая сразу отрежет прошлое от будущего, и заставит их искать новых идей, новых форм, новых путей жизни и борьбы»75. Та­ким образом, «молодой рабочий класс отсталой страны» ста­новится более революционным, чем «старый пролетариат Запад­ной Европы с его могущественными политическими и професси­ональными организациями, с тяжеловесными традициями парла­ментаризма и тред-юнионизма»76. «Петербургский пролетариат взял власть на четыре с половиною десятилетия позже парижского [име­лись в виду события Парижской Коммуны 1871 г. - О.Л.].

Этот срок дал нам в руки огромные преимущества, - писал Троцкий в 1920 г. - ...Наш пролетариат не имел и в отдаленной мере богатейших революционный традиций пролетариата Франции... Но, с другой стороны, у русского рабочего класса не успели отложиться в душе горечь разочарования и отрава скептицизма, которые до известного, надеемся, уже недалекого момента связывают революционную волю французского пролетариата»77. «Когда производительные силы метрополии, классической страны капитализма, как Англия, вторгаются в более отсталые страны, как это было с Германией в первой половине XIX столетия, и с нами - на переломе от XIX столетия к ХХ-му, и в настоящее время с Азией, когда экономические факторы вторгаются революционно, ломая старый строй, когда развитие происходит не постепенно, не “органически”, а путем страшных потрясений, резких сдвигов старых социальных пластов, тогда критическая мысль несравненно легче и скорее находит свое революционное выражение, разумеется, если в стране есть не-обходимые для этого революционные предпосылки, - заключал Троцкий. - Вот почему Маркс появился в Германии в первой половине XIX века, вот почему Ленин появился у нас и вот почему мы наблюдаем на первый взгляд тот парадоксальный факт, что в стране наиболее высокого, наиболее старого и заслуженного европейского капитализма, в Англии, мы имеем самую консервативную “рабочую” партию. А с другой стороны, в нашем Советском Союзе, в стране хозяйственно и культурно крайне отсталой, мы имеем (скажем это, не стесняясь, ибо это факт) лучшую в мире коммунистическую партию (аплодисменты)» Таким образом, согласно концепции Троцкого, на этапе перехода от капитализма к социализму «передовые» и «отсталые» страны меняются ролями, «последние становятся первыми»; в силу этой парадоксальной логики констатация отсталости России была призвана подчеркнуть историческое величие страны, первой совершившей переход к социалистическому строю. Впрочем, подобные переходы от «безграничного рус­ского смирения» к столь же «необычайному русскому самомнению», как язвительно заметил Бердяев, были хорошо знакомы отечественной интеллектуальной традиции 79.

В отличие от большинства русских марксистов, Плеханов на страницах своей «Истории русской общественной мысли» отстаивал модель своеобразия (правда, не абсолютного, а относительного своеобразия) русской истории.

 В спорах, которые шли между его современниками-историками по вопросу о специфичности русского пути, Плеханов стремился занять среднюю, взвешенную позицию: с одной стороны, он резко возражал П.Н.Милюкову, который (в интерпретации Плеханова) настаивал на полном своеобразии русского исторического процесса; с другой стороны, оспаривал мнение М.Н.Покровского, который доказывал полную тождественность сценариев европейского и русского исторического развития . «О полном своеобразии русского исторического процесса не может быть и речи; такого своеобразия вообще не знает социология; но, не будучи вполне своеобразным, русский исторический процесс все-таки отличается от французского некоторыми весьма важными чертами. И не только от французского»81...

В своих исторических построениях Плеханов использовал труды крупнейших русских историков XIX–начала XX века: С.М.Соловьева и В.О.Ключевского, подчеркивавших роль географического фактора и колонизации в истории России. При этом Плеханов внес в их историческую концепцию существенное новшество: он подчеркивал, что колонизация происходила в условиях господства натурального хозяйства, поэтому специфика исторического развития России определялась уникальным сочетанием географического и экономического «факторов»82.

Как считал основоположник русского марксизма, на опре­деленной стадии развития человечества географическая среда определяет даже то, какая именно общественно-экономическая формация сложится у того или иного народа. Опираясь на концепцию Маркса и Энгельса, которые в предисловии «К критике политической экономии» перечислили четыре известных человечеству способа производства (античный, азиатский, феодальный и буржуазный, не считая пятого, коммунистического)83, Плеханов выдвинул собственную гипотезу: согласно его версии, «античный» и «восточный» способы производства представляют собой не «две фазы развития, одна из которых следует за другою и порождается ею», а скорее «два сосуществующих типа экономического развития» . Как полагал Плеханов, и «античный способ производства» (классический рабовладельческий строй), и «восточный способ производства» возникли на одной и той же стадии развития общества, вслед за родовой общественной организацией. «И если эти два типа весьма значительно отличаются один от другого, то их главные отличительные черты сложились под влиянием географичес­кой среды, в одном случае предписывавшей обществу, достиг­шему известной ступени роста производительных сил, одну со­вокупность производственных отношений, а в другом - дру­гую, весьма отличную от первой»85.

Восточный способ производства, как считал Плеханов, су­ществовал «в древнем Египте, в Халдее, в Китае, в Персии, в Индии», - словом, во всех «великих восточных деспотиях»86. Основой его является натуральный характер хозяйства. Осо­бенности восточного способа производства, согласно мнению Плеханова, определялись необходимостью концентрировать экономические ресурсы общества для организации обществен­ных работ: например, для создания систем искусственной ир­ригации или для строительства оборонительных линий. Безус­ловно, в условиях господства натурального хозяйства реализа­ция таких задач порождала множество организационных и тех­нических трудностей. Поэтому закономерным стало формиро­вание верховной собственности государства на все средства производства и на всех производителей, которые по отноше­нию к государству выступали как бесправные «холопы», как «говорящие инструменты»87. При этом экономика носила зас­тойный характер: однажды найденные эффективные решения эксплуатировались до бесконечности, техника производства могла не изменяться десятилетиями и даже столетиями.

В политическом отношении «восточному способу производ­ства», как считал Плеханов, соответствовала надстройка в виде «восточной деспотии»; на страницах «Истории русской обще­ственной мысли» он зачастую даже употреблял термины «вос­точный способ производства» и «восточная деспотия» как си­нонимы. При таком политическом режиме жизнь и собствен­ность подданных, каков бы ни был их социальный статус, при­надлежат государству; подданные равны «в своем бесправии по отношению к государю: богдыхану, фараону, шаху, султану и т.п.»88. Порождением восточной деспотии, по убеждению Пле­ханова, являются и «своеобразные нравы» восточных обществ: там не формируется представление о ценности человеческой жизни и о личном достоинстве человека . Крайне затруднены в таком обществе вспышки сопротивления властям: как в физическом смысле - из-за территориальной разрозненности и материальной скудости деревенских общин, - так и в смысле психологическом: в стране, где «велик и мал живет государе­вым жалованьем», «не могла возникнуть мысль даже о самой умеренной политической свободе»90.

Отметим, что о различиях между античным обществом и «азиатской деспотией» писал еще Богданов в 1890-е годы, в своем «Курсе экономической науки». Подход его к этой про­блеме был несколько иным, нежели подход Плеханова. С точ­ки зрения Богданова, античность и восточная деспотия явля­ются не разными способами производства, а лишь разными политическими надстройками над одним и тем же рабовладель­ческим базисом. Причина различий, по его мнению, корени­лась в одном из аспектов экономической жизни - в разной степени развития обмена на Востоке и на Западе. «В обществах Запада, где обмен был широко развит, свободная личность имела полный простор для того, чтобы развернуть свои силы»91, на Востоке же экономические отношения не оставляли челове­ку такой возможности. Соответственно на Востоке формиро­вался иной политический строй и иной психологический кли­мат: «В азиатских деспотиях каждый подданный является ра­бом государства. Экономически это выражалось в эксплуата­ции частных хозяйств хозяйством государственным - в соби­рании громадных даней и налогов; юридически - в полном бесправии личности перед любым из зубцов административ­ной машины, служившей для собирания этих даней и налогов. Массы населения вовсе не жили гражданской жизнью... При подобных условиях развитие личности становится невозмож­ным не для одних рабов, и духовная подавленность господ не­многим отличается от рабской забитости... Гнет бюрократичес­кого механизма парализовал всякое развитие и создал в самих рабовладельцах вполне застойную, апатичную и фаталистичес­кую психологию»92. Под этим высказыванием Богданова о не­благоприятном воздействии условий «восточной деспотии» на личность человека мог бы подписаться и Плеханов.

Следующей стадией развития общества, наступающей вслед за «восточным способом производства», Плеханов, в соответ­ствии с классической схемой Маркса, считал феодализм. Он выражал солидарность с концепцией Н.П.Павлова-Сильванского, который, как известно, утверждал, что «Россия, - подобно европейскому Западу, - прошла через фазу феодализ­ма»93; но при этом, как писал Плеханов, русский феодализм характеризовался множеством местных особенностей, возник­ших в силу специфики географического фактора и историчес­кого наследия Руси.

 Главной особенностью русского феода­лизма было то, что он возник на базе восточного способа про­изводства, и поэтому здесь и при феодальном способе произ­водства сохранялась политическая надстройка в виде «восточ­ной деспотии».

Как был убежден русский марксист, это было отличитель­ной чертой всего Востока в целом. «Местности, в которых сло­жились великие восточные деспотии, тоже прошли через фазу феодализма»; «та же фаза [феодализма] была в свое время прой­дена и Египтом, и Халдеей, и Ассирией, и Персией, и Япони­ей, и Китаем, - словом, всеми или почти всеми культурными странами Востока»94. Во всех восточных странах в эпоху феода­лизма, в отличие от Запада, «держателям земли, несмотря на их усилия, не удалось обратить лены в свою наследственную соб­ственность. Государи не только в принципе сохранили верхов­ное право на землю, но и на практике постоянно пользовались им»95. Сохранялся и принцип всеобщего государственного зак­репощения: «Социальная неволя крестьян обусловливала со­бой политическую неволю дворянства»96. Поэтому государство могло в любой удобный для него момент экспроприировать собственность «привилегированной верхушки» и устроить «чер­ный передел» в интересах неимущих слоев (или, во всяком слу­чае, держать «верхи» общества в повиновении с помощью пер­манентной угрозы «передела»)97. «И вот русское государство, -подводил итог Плеханов, - постепенно сделалось тем Левиа­фаном, о котором мечтал Томас Гоббс и который наделяет каждого участком земли, смотря по его занятию и положению» . Если Рожков и Покровский пытались измерить степень «от­сталости» России от Западной Европы в нескольких веках, то Плеханов, доказывая сходство строя Московской Руси с «ве­ликими восточными деспотиями», оперировал гораздо более вну­шительными хронологическими периодами. Так, принципы московского поместного землевладения он сопоставлял с нор­мами «кодекса Гаммураби, ...сложившегося за 2 000 лет до на­чала нашей эры» или с порядками средневекового Китая . Показательно и такое высказывание Плеханова: «Герберштейн, посетивший Россию в 1517 г., был поражен беспредельностью княжеской власти... Надо думать, что если бы ожила мумия какого-нибудь холопа или дьяка, - scribe, как выражаются фран­цузские египтологи, - одного из египетских фараонов, скажем, ХП-ой династии, и совершила путешествие в Московию, то, в противоположность западному барону Герберштейну, она не нашла бы очень много удивительного для себя в общественно-политическом быту этой страны. Она решила бы, что отноше­ния москвитян к верховной власти, весьма близкие к тому, что существовало на ее далекой родине, именно таковы, какими они должны быть в благоустроенной стране»100.

Таким образом, в работе Плеханова «История русской об­щественной мысли», - отдавал ли он сам себе отчет в этом или нет, - речь шла не только о формационных, но и о цивилиза-ционных различиях «Востока» и «Запада». Историческая кон­цепция Плеханова стала продолжением давнего спора запад­ников и славянофилов о том, принадлежит ли Россия к Европе или к Азии. Многие пассажи плехановской работы могут быть прочитаны как прямой ответ на знаменитое высказывание Ча­адаева (мыслителя, которого Плеханов высоко ценил и которо­му он посвятил одну из своих историко-философских работ ): «Мы не принадлежим ни к одному из известных семейств че­ловеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем тради­ций ни того, ни другого»102. Словно развивая эту мысль Чаада­ева, Плеханов писал: «Россия как бы колеблется между Запа­дом и Востоком. В течение московского периода ее истории они [“восточные" особенности России] достигают гораздо боль­ших размеров, нежели в течение киевского. А после реформы Петра I они опять уменьшаются — сначала очень медленно, потом все скорее и скорее. Эта новая фаза русского обществен­ного развития, - фаза сперва медленной и поверхностной, а потом все ускоряющейся и углубляющейся европеизации Рос­сии, — далеко не закончена и в наши дни» . «В течение до­вольно продолжительной эпохи Русь, по характеру своего со­циально-политического строя, все более и более удалялась от Запада и сближалась с Востоком... Но та же историческая об­становка положила, наконец, предел этому сближению Руси с Востоком и принудила ее искать сближения с Западом»10

Следовательно, согласно логике Плеханова, Россия сама способна выбирать, быть ли ей Востоком или Западом (этот вывод Плеханова также перекликается с одним из афоризмов Чаадаева: «Прошлое уже нам неподвластно, но будущее зави­сит от нас»105). Впервые такой выбор был сделан в пору сверже­ния ига Орды и становления централизованного московского государства: тогда «Европа [в лице России] победила “азиат-цев" лишь потому, что сама сделалась Азией»106.Противопо­ложный выбор - в пользу «европеизации» России - был сде­лан в XVIII в.; но, как отмечал Плеханов, эта европеизация привела лишь к появлению странного цивилизационного гиб­рида: «к азиатскому туловищу приделали европейские конеч­ности»107. Цивилизационный разрыв между Западом и Восто­ком превратился в XVIII столетии во внутренний раскол само­го русского общества: «Социальное положение “благородного" сословия изменялось в одну сторону, - в сторону Запада, - в то самое время, когда социальное положение “подлых людей" продолжало изменяться в сторону прямо противоположную, -в сторону Востока... Вот тут-то и лежит наиболее глубокая об­щественная причина упомянутого выше разрыва между наро­дом и более или менее образованным обществом»108.

Но постепенно, считал Плеханов, «новые конечности ока­зали огромное влияние на природу старого туловища»: насаж­денная Петром I фабрично-заводская промышленность «совер­шала свою работу перерождения русского общественного тела», поскольку для ее существования требовалось энергичное раз­витие товарно-денежных отношений, а они, в свою очередь, мало-помалу подтачивали самые устои крепостнического строя. К началу XX века, как оптимистически писал Плеханов, «пет­ровская реформа дошла до своего логического конца, по край­ней мере, в экономической области; новые европейские руки окончательно переродили старое московское туловище... Те­перь мы безвозвратно вовлечены в экономическое движение цивилизованного человечества, и никакого утра для старой московской обломовщины не будет. Finis Moscoviae! Ты побе­дил, саардамский плотник!»109.

Современный ему этап истории России Плеханов характе­ризовал как очередную «цивилизационную развилку»: если бур­жуазия и пролетариат выступают как агенты европеизации, то русское крестьянство представляет собой класс, чьи интере­сы и ценности сложились еще в эпоху господства «восточного способа производства». Крестьянство, по убеждению Плеханова, вполне устраивала практика верховной собственности госу­дарства на средства производства, поскольку она позволяла на­деяться на проведение сверху уравнительного «черного переде­ла».

 Поэтому, «когда крестьянин требовал отобрания земли у помещиков, и даже когда он сам принимался отбирать ее, он вел себя не как революционер, а, напротив, как самый убеж­денный охранитель: он охранял ту аграрную основу, на кото­рой так долго держался весь общественно-политический строй России»"0. Исходя из этого, Плеханов был уверен, что револю­ционный союз пролетариата и крестьянства в России недолго­вечен по самой своей природе: «движение русской крестьянс­кой Азии лишь на короткое время совпало с движением рус­ской рабочей Европы» - то была классическая ситуация «лебе­дя, рака и щуки», тянущих общий воз в разные стороны"1.

Именно тем, что Плеханов воспринимал русское крестьян­ство как носителя менталитета, характерного для архаичного «восточного способа производства», объясняется стратегия Плеханова в аграрном вопросе, довольно нетипичная для мар­ксиста. Выступая в 1906 году на Стокгольмском съезде РСДРП, Плеханов подверг критике программу национализации земли и настаивал на том, что России, как воздух, как лекарство, необходима частная собственность на землю. «Если нам при­дется выбирать между национализацией и разделом, то нам следует выбрать раздел, - утверждал он. - Раздел имел бы бес­спорно много неудобств с нашей точки зрения. Но сравнитель­но с национализацией у него было бы то огромное преимуще­ство, что он нанес бы окончательный удар тому нашему старо­му порядку, при котором и земля, и земледелец составляли соб­ственность государства и который представляет собой не что иное, как московское издание экономического порядка, лежав­шего в основе всех великих восточных деспотий. А национа­лизация земли являлась бы попыткой реставрировать у нас этот порядок, получивший несколько серьезных ударов уже в XVIII веке и довольно сильно расшатанный ходом экономического разви­тия в течение второй половины XIX столетия»"2. Осуществле­ние в России программы национализации земли означало бы, по Плеханову, возвращение назад, к «восточному способу про­изводства» со всеми естественно присущими ему методами уп­равления и нравами. Показательно, что в «Истории русской общественной мысли» Плеханов достаточно позитивно оценивал столыпинскую реформу, видя в ней новый решительный шаг «в сторону европеизации наших общественно-экономичес­ких отношений»". Как следует из последних статей Плеханова и из воспоминаний его близких, большевистскую революцию 1917 года он расценил именно как победу Азии над Европой, как исторический реванш «восточного деспотизма»"4.

Воззрения основоположника русского марксиста здесь явным обра­зом перекликаются с историософскими построениями евразий­цев, хотя, как известно, евразийцы негативно оценивали «пе­тербургский» период русской истории и превозносили «мос­ковский» - они ставили отрицательный знак там, где Плеханов ставил положительный.

Идею коренных различий «Востока» и «Запада», «Азии» и «Европы» можно было встретить в концептуальных построе­ниях многих других русских марксистов. Причем представле­ния об этих различиях носили у них ярко окрашенный ценно­стный характер: «Азия» и «Восток» ассоциировались с застоем, бюрократизмом, рабской приниженностью «холопов» и бесстыд­ным деспотизмом «сатрапов», «Запад» же и «Европа» были си­нонимами прогресса и цивилизации. Еще в «Манифесте Рос­сийской социал-демократической рабочей партии», написан­ном П.Б.Струве в 1894 г., содержалось показательное противо­поставление «Запада» и «Востока» (в данном случае «востока Европы»): «Чем дальше на восток Европы, тем в политическом отношении слабее, трусливее и подлее становится буржуазия, тем большие культурные, политические задачи выпадают на долю пролетариата» Плеханов постоянно писал о необходи­мости «европеизировать» Россию в тех случаях, когда наш со­временник употребил бы выражение «идти по пути прогресса» или термин «модернизировать». Широко известно, что и В.ИЛе-нин в своих статьях и деловой переписке пореволюционных лет постоянно недобрым словом поминал российскую «азиат­чину», вкладывая в это слово целую гамму значений (бюрокра­тизм, застой, низкопоклонство перед чинами, волокита, взя­точничество и т.д.).

Используя термин, предложенный в 1970-е годы палестинс­ким ученым Эдвардом Саидом, можно сказать, что в традиции русского марксизма проявился «ориентализм» - особый дис­курс, в рамках которого европейцы XIX-XX вв. воспринимали

Восток как некую целостность, заведомо противостоящую За­паду и контрастирующую с ним по самой своей онтологичес­кой сущности. Как показывал в своем исследовании Сайд, ори­ентализм предполагает взгляд на Восток «сверху вниз», актив­ное «цивилизующее» и колонизаторское отношение к Востоку; поэтому ориенталистский дискурс включал в себя совокупность предвзятых и заведомо уничижительных представлений о Вос­токе, господствовавших в сознании среднего образованного европейца XIX-XX вв."6. Но для русских марксистов особен­ность ситуации состояла в том, что в качестве «Востока», под­лежащего цивилизаторскому натиску, они рассматривали свою собственную страну, отводя самим себе роль агентов европейс­кой цивилизации. Удивительно, с какой прямодушной откро­венностью звучат колониальные обертона в «Истории русской общественной мысли» Плеханова: «Славянофилы говорили, что европеизированное русское “общество” представляло собою как бы европейскую колонию, живущую среди варваров. Это было вполне верно. Но изменить к лучшему тяжелое положение ино­странной колонии, заброшенной в среду русских варваров, могло только одно общественное явление: европеизация варваров»™.

Сходный образный ряд мы встречаем и в «Русской истории с древнейших времен» М.Н.Покровского. Говоря о развитии России после реформ 1860-х годов, Покровский использовал такое сравнение: сохранение «старых порядков» в пореформен­ной деревне, писал он, «делало город европейским островом среди азиатского океана. Но на фоне промышленного подъема островитянам жилось недурно, и они старались не думать, что когда-нибудь азиатские, крепостнические, волны могут снести их наскоро сколоченную европейскую постройку. Напротив, наиболее оптимистически настроенным казалось, что море со­хнет, и они с радостью спешили возвестить это всей “городс­кой" Руси. За это легкомыслие пришлось заплатить довольно дорого: волны морские, правда, начали опускаться, но лишь после такого - будем надеяться, финального - прилива, кото­рый поставил перед несчастными островитянами давно забы­тый ими вопрос: в Европе они или в Азии?» (имелось в виду подавление «азиатскими» методами революции 1905 года) . Лишь после 1917 года, как считал Покровский, произошла по­беда «городских» отношений над «деревенскими»"9. Противо­поставление «Европы» и «Азии» здесь в то же самое время предстает как противопоставление «города» и «деревни», «порядка» и «хаоса», создания человеческих рук - и необузданной, бушу­ющей стихии.

Заметим и то, что симпатии Плеханова и Покровского яв­ным образом принадлежали европеизированным «колонистам», «островитянам», а аборигены-«варвары» рассматривались как источник угрозы и объект цивилизующего воздействия. На уров­не тропов и метафор со страниц произведений русских марк­систов вставал романтизированный образ колониста и колони­затора как агента цивилизации, носителя созидательных начал. Как писал П.С.Юшкевич, для истинного марксиста «социали­стическая деятельность не сводится к одной только борьбе с буржуазным врагом, к одной непрерывной кампании, а ско­рее должна походить на работу колониста, завоевывающего куль­туре дикие страны: с оружием в одной руке, с орудием в дру­гой, он расчищает первобытную чащу, истребляет хищного зве­ря, сражается с дикими туземцами, — но тут же строит свои селения, возводит города»   .

Как можно заключить, большинство русских марксистов исходили из убеждения - явно или неявно выраженного, - что Россия принадлежит к миру Азии, но благодаря цивилизую­щим усилиям своих граждан способна изменить свой статус в мире и стать частью Европы. Появление в России социал-демократической партии, а затем подготовка и осуществление пролетарской революции служили в их глазах зримыми показа­телями цивилизованности, ступеньками на пути своеобразной исторической инициации. Знаменитое высказывание В.И.Ле­нина: «Для создания социализма, говорите вы, требуется циви­лизованность. Очень хорошо. Ну, а почему мы не могли снача­ла создать такие предпосылки цивилизованности у себя, как изгнание помещиков и изгнание российских капиталистов, а потом уже начать движение к социализму?»121, - было рожде­но в том же смысловом контексте, что и размышления Чаадае­ва о «воспитании», через которое надо пройти России, чтобы «подобно другим цивилизованным народам иметь свое лицо»122.

Характерно, что «ориенталистские» суждения у русских мар­ксистов первоначально прорывались почти на бессознательном уровне, никак не коррелируя с общей марксистской схемой исторического процесса. Лишь после революции 1917 года, в период деятельности Коминтерна, возникла теоретическая необходимость внести в марксистскую формационную схему те­зисы о цивилизационном своеобразии Запада и Востока.

 На­бросок возможного решения этой задачи содержится, напри­мер, в цитировавшейся выше работе В.И.Ленина «О нашей ре­волюции», где он критиковал теоретиков II Интернационала: «Им совершенно чужда всякая мысль о том, что при общей закономерности развития во всей всемирной истории нисколь­ко не исключаются, а, напротив, предполагаются отдельные полосы развития, представляющие своеобразие либо формы, либо порядка этого развития. Им не приходит даже, например, и в голову, что Россия, стоящая на границе стран цивилизо­ванных и стран, впервые этой войной окончательно втягивае­мых в цивилизацию, стран всего Востока, стран внеевропейс­ких, что Россия поэтому могла и должна была явить некоторые своеобразия, лежащие, конечно, по общей линии мирового развития, но отличающие ее революцию от всех предыдущих западноевропейских стран и вносящие некоторые частичные новшества при переходе к странам восточным... Нашим евро­пейским мещанам и не снится, что дальнейшие революции в неизмеримо более отличающихся разнообразием социальных условий странах Востока будут преподносить им несомненно, больше своеобразия, чем русская революция» Здесь перед нами - та же концепция «относительного, но не абсолютного» исторического и цивилизационного своеобразия России, что и у Плеханова124.

Но в дальнейшем, как мы могли убедиться на примере Л.Д.Троцкого, идеологи большевиков предпочитали рассмат­ривать геополитическое положение России в рамках модели «от­сталости». Так, Н.И.Бухарин, который в период 1924-1929 гг. был ведущим теоретиком Коммунистического Интернациона­ла, в программном выступлении на VI конгрессе Коминтерна говорил следующее: «Мы в нашем проекте различаем три типа стран: высокоразвитые капиталистические страны, страны с сред­ним уровнем развития — это, надо сознаться, очень условное, неточное выражение — и затем колониальные и полуколониальные страны... Мы выдвинули в нашем проекте тезис, что... неравно­мерное развитие капитализма есть причина неравномерного раз­вития мирового революционного процесса» . В том же выступле­нии Бухарин уточнил, что под «странами с средним уровнем развития» фактически подразумевался только Советский Союз 126.Геополитическое положение СССР и здесь описывалось как промежуточное между Востоком и Западом, но не в терминах цивилизационного своеобразия, а в терминах относительного уровня развития: показательно, что Бухарин предпочитал гово­рить не о «Западе» и «Востоке», а о «мировом городе» и «миро­вой деревне». Впрочем, и он отстаивал необходимость «руковод­ства мировым крестьянством со стороны мирового пролетариа­та»127; в концептуальных рамках марксистской доктрины кресть­янству заведомо отводилась пассивная роль объекта, а не субъекта перемен, и колониальные «ориенталистские» обертона лишь уси­ливали и подчеркивали эту тенденцию.

Следуя доктрине Маркса, русские марксисты провозглаша­ли экономическое развитие определяющим, «первичным и глав­нейшим» фактором исторического процесса. Но изучение кон­кретного, реального исторического процесса вносило существен­ные коррективы в марксистскую схему исторических законо­мерностей. Отечественные марксисты приходили к выводу, что экономика общества в свою очередь испытывает на себе воз­действие других факторов. В их числе русские марксисты вы­деляли демографический фактор (зависимость интенсивности экономического развития от роста плотности населения); гео­графический (природно-климатические условия, состав земной коры, характер рельефа земной поверхности, которые в сово­купности определяют особенности региональной экономики); наконец, геополитический фактор (сравнительный уровень со­циально-экономического развития соседних стран и народов). Наличие и интенсивность экономических связей с соседними обществами, а также распределение ролей в отношениях между соседями, как считали многие отечественные марксисты, опре­деляют собой темп экономического развития данного общества.

Геополитическое положение России отечественные маркси­сты могли описывать в терминах «догоняющего развития» или же в терминах «цивилизационного своеобразия». Порой два эти дискурса соперничали и переплетались друг с другом в работах одних и тех же авторов; как было отмечено выше, ревностнее других историческую специфику России отстаивал Плеханов. В трудах русских марксистов в неявной форме проступал и ори-енталистский дискурс, базирующийся на убеждении в наличии сущностных, онтологических различий между Западом и Востоком, Европой и Азией. Так, Богданов и Плеханов отстаивали существование особого восточного (или азиатского) способа производства и «восточной деспотии» как своеобразного поли­тического строя, а другие марксисты отмечали азиатские черты в русской национальной психологии или общественном уст­ройстве.

 Но в любом случае для большинства русских маркси­стов Европа выступала как эталон уровня цивилизованности и как стандарт исторического развития; цивилизационную при­надлежность России они трактовали дихотомически, утверж­дая, что Россия принадлежит к миру Востока, но способна с ходом исторического развития «цивилизоваться» и стать Ев­ропой. Важнейшим моментом цивилизаторского процесса, при­общения России к европейской культуре должна была стать, с их точки зрения, сама пролетарская революция.

Таким образом, исторические построения русских марксис­тов не были догматическим повторением постулатов, выдвину­тых Марксом и Энгельсом. Не только профессиональные исто­рики, как НА. Рожков, но и идеологи социал-демократической партии, - Л.Д.Троцкий и Г.В.Плеханов - в своих работах, по­священных истории России и перспективам ее исторического развития, активно использовали наследие классиков отечественной исторической мысли: С.М.Соловьева, Б.Н.Чичерина, В.О.Ключевс­кого, П.Н.Милюкова. Отечественные марксисты, разрабатывав­шие проблемы политэкономии, - А.А.Богданов, П.Б.Струве, НА. Рожков и другие, - использовали схему исторического раз­вития человечества, предложенную ведущим российским со­циологом М.М.Ковалевским, и установленные им закономер­ности общественного развития.

Традиция дореволюционного русского марксизма была са­мым тесным образом вплетена в контекст развития отечествен­ной науки и социальной мысли. Безусловно, она не отличалась такой догматической чистотой и цельностью, как официальная марксистская историческая наука второй половины 1930-х -1950-х гг.; но зато она была, несомненно, разнообразнее и бо­гаче оттенками. В этом можно убедиться, если обратиться еще к одной смысловой линии русского марксизма - проблеме со­отношения «базиса» и «надстройки» в историческом развитии общества.Примечания этой работе Струве предложил разделять три типа хозяйственного строя: «совокупность рядом стоящих хозяйств» (т.е. натуральных хозяйств, обмен между которыми отсутствует); «систему взаимодействующих автономных хозяйств» (т.е. меновое хозяйство); наконец, «общество-хозяйство» (социалистическое общество, представляющее собой единый хозяйственный организм). - Струве П.Б. Хозяйство и цена: Критические исследования по теории и истории хозяйственной жизни.

или

Предыдущая глава Следущая глава