Книги и учебники по философии

Универсум морали - Ю.М. Федоров
3.2. Парадигма добра

3.2. Парадигма добра

Среди возможных миров находится и тот мир, в котором все существа использовали бы свою свободу для добра; очевидно, это и есть наилучший из возможных миров. Н.О. Лосский. Свобода воли.

Подлинная мораль обнаруживает себя лишь там и тогда, где и когда индивид укореняется в качестве целостного субъекта. Таковым онтологическим пространством выступает сфера субъектно-субъектных отношений или собственно человеческий универсум. Он в основном регулируется эвалюативными значениями — ценностями. Распаковывание ценностной формы семантического континуума осуществляется в интересах все более целостного и всестороннего присвоения человеком своих родовых сущностных сил. Ценностные значения являются носителями подлинных феноменов морали, регуляторов отношений между целостными субъектами. Они интегрируются гуманистической парадигмой добра.

Если в структуре моральных протофеноменов взаимодополнительными категориями выступают «символ» и «свобода», то в структуре моральных феноменов — «ценность» и «добро».

На начальном этапе развертывания дискуссии по проблемам природы ценностей, проходившей в нашей стране в 60-е годы, доминировала точка зрения, согласно которой сущность ценности — не что иное, как способность предметов удовлетворять разнообразные человеческие потребности. Ценность — это то, что полезно людям, что содержит в себе благо. «Если в основе отнесения к ценностям лежит суждение о полезном, нужном, важном, — писал В.П. Тугаринов, — то понятие ценности почти идентично с понятием блага. Обычно эти понятия и употребляются как синонимы... Ценность суть предметы, явления и их свойства, которые нужны (необходимы, полезны, приятны и пр.) людям определенного общества или класса и отдельной личности в качестве средств удовлетворения их потребностей и интересов» (158, 9).

Но уже тогда было подмечено, что не всякое удовлетворение потребностей общественными благами носит ценностный характер, а лишь то, которое морально возвышает человека. Именно это эмпирическое обстоятельство породило и еще одну версию соотношения ценностей с базовыми этическими категориями.

Согласно этой версии существуют якобы два рода ценностей: ценности культуры и ценности цивилизации. Первые в основном коррелируют с добром, а вторые — с благом. Этой точки зрения придерживался В.А. Энгельгардт, относивший к ценностям цивилизации рыночные или потребительские ценности, а к ценностям культуры — духовные ценности и среди них добро (202, 131).

Несомненно, если цивилизацию отождествлять с культурой формальной, «технологизирующей» процессы, происходящие в социуме, тогда, может быть, и удастся посредством такого теоретизма вычленить некоторую совокупность объективации, святящихся «ценностной аурой» за пределами сферы межсубъектных отношений. В рамках парадигмы блага добро, действительно, выступает функцией сатурации социогенных потребностей, утрачивая свою ценностную природу и превращаясь в нормированную эвдемонизмом добродетель. Добродеяние, искусственно вынесенное за пределы человеческого универсума, превращается в свою противоположность — злодеяние.

В рамках парадигмы добра уже благо выступает функцией добра и, будучи органично включенным в контекст межсубъектного общения, обретает ценностную природу. Логично, видимо, предположить, что если и существуют ценности, интегрируемые категорией благо, то лишь такой, которая выступает функцией добра, а не наоборот. Артефакты цивилизации могут рассматриваться в качестве ценностных лишь в том случае, если благо, лежащее в их основе, выступает средством, а не целью добродеяния.

Ценности коррелируют не с благом, а с добром. Благо и есть совокупность полезных свойств вещей и самого человека в качестве персонифицированной вещи, предназначенных для удовлетворения наведенных социумов в личности частичного индивида социогенных потребностей. Но те же самые вещи способны выступать предметами, обладающими ценностным содержанием, «технологизирующим» процесс добродеяния, как только к ним относятся как к знакам, хранящим высшие человеческие смыслы. Вещи дезинтегрируют целостность морального субъекта на элементарные социальные диспозиции. Предметы реинтегрируют разнообразные индивидуальные свойства и потенции личности в целостность морального субъекта.

Итак, «ценность» и «добро» — взаимодополнительные категории этической аксиологии. В ценностях фиксируется целостный характер морального субъекта, субъективная феноменальность и уникальность человека. Категория добро вбирает в себя содержание отношений между целостными моральными субъектами. Ценности — знаковая форма добра. Добро — значение ценностного знака. Вн-з ценностей невозможно добродеяние, вне процесса добродеяния ценности действительно — «тощая абстракция». Ценности «ожидают» лишь в акте добродеяния, осуществляемого человеком по отношению к другому человеку, даже в том случае, если он уже давно ушел в мир иной. Но и добро, добродеяние являются истинными в моральном плане лишь в контексте ценностного отношения человека к человеку, когда они общаются не иначе как целостные моральные субъекты.

Добро и ценность соотносятся между собой, как содержание и форма процесса самоактуализации моральных субъектов друг в друге. Этическая аксиология призвана изучать ценности не сами по себе, а в их соотнесенности с процессом добродеяния. Предметом же этической ветви аксиологии является добро в его ценностных координатах. Гуманистическая этика и есть этическая аксиология, базирующаяся на парадигме добра.

Подлинная история человеческой нравственности связана с началом формирования высших ее форм, укорененных уже не в космосе, а в абсолютной и универсальной целостности Человека. Основным критерием гуманистической нравственности выступает максима: морально лишь то, что способствует обретению человеком своей универсальной целостности. Наиболее концентрированно этот принцип представлен в парадигме добра.

В истории гуманистически ориентированной мысли можно обнаружить различные варианты перестройки мироздания на принципах добра. В этике существует ряд теорий, основу которых составляет генерализация элементов универсума нравственности в целостную парадигму, основывающуюся на принципах добра и гуманизма. К наиболее завершенным и всеохватывающим такого рода теоретическим построениям прежде всего необходимо отнести книгу В.С. Соловьева «Оправдание добра. Нравственная философия» и работу Дж. Мура «Принципы этики». Выдающийся вклад в разработку идей гуманизма и нравственности, основывающейся на добре, внесли такие мыслители, как Сократ, Э. Роттердамский, М. Монтень, Н. Федоров, Л.Н. Толстой, Ф.М. Достоевский, Ганди, Ал. Швейцер и др. Великим гуманистом XX века вошел в историю человеческой цивилизации академик А.Д. Сахаров — теоретик и практик правозащитного движения.

Что входит в содержание категории «добро», обретшей парадигмальный статус, ранг «иерарха» в целостной системе категорий и понятий универсума нравственности? Как определить добро в качестве категорического императива? Ведь оно в своих собственных парадигмальных пространствах неопределимо так же, как благо в эвдемологии и долг в деонтологии?

Для характеристики сущности добра В.С. Соловьев, например, использует такие его всеобщие моральные свойства, как чистота, всесторонность и всесильность. Безусловность содержания добра, считает он, укоренена в безусловности внутренней формы, каким является человек по своему истинному предназначению. Все остальное условно и относительно. Лишь добро все собой обусловливает. Его абсолютная необусловленного составляет его чистоту. То, что оно все собою обусловливает, есть его полнота. Самоосуществление добра посредством всего и вся есть его сила, или действенность. Вне чистоты добро невозможно отличать от зла, при этом жизнь лишается нравственного характера и достоинства. Без полноты добра, без возможности связать с ним все действительные отношения жизнь была бы одностороннею и скудною. Без силы добра, без возможности его окончательного торжества над всем, до «последнего врага» — смерти — включительно, жизнь была бы просто бесплодной. «Внутренними свойствами добра, — пишет В.С. Соловьев, — определяется жизненная задача человека; ее нравственный смысл состоит в служении Добру чистому, всестороннему и всесильному» (151, 97).

В советской этике к категории «добро» как категории всеобщей по известным причинам проявлялся весьма малый интерес. Вместе со злом его чаще всего относили к нормативно-оценочным категориям морального сознания, призванным в предельно обобщенных формах обозначать должное и благо (175, 171). Но все же ряд авторов признавал за категорией «добро» свойство всеобщей нравственной определенности. «Добро и зло (точнее, моральное зло),  — пишет Ю.В. Согомонов. — являются наиболее широкими этическими понятиями, поэтому вполне обоснованно добро приравнивается ко всему нравственному, а моральное зло — ко всему безнравственному. Эти понятия выражают объективный критерий нравственности полнее, чем любые другие понятия» (150, 113). В своих работах Г.Д. Бандзеладзе довольно часто проводит отождествление добра и нравственности. «Специфика человеческой жизни и самой человечности, — пишет он, — заключается в нравственности, т.е. в способности к сознательному, свободному служению интересам людей и всего общества. Это и есть содержание понятия добра, основного понятия науки этики. Нравственные правила и принципы выряжают различный фермы, стороны и аспекты человечности и добра» (13, 20).

Дать содержательное определение добра, его сущности — цель, которую поставил перед собой английский этик Дж. Мур. В «Принципах этики» он предпринимает в высшей степени сложный и тонкий анализ особой природы морального добра. По своей масштабности и значимости его работа сродни той, какой, занимался И. Кант, выясняя особую природу долженствования. Не случайно Дж. Мура часто называют «Кантом XX века». В процессе углубленного исследования проблемы он приходит, однако, к выводу, что добро неопределимо, а потому вся последующая задача его исследования свелась к доказательству именно этого вывода. «На вопрос: «Что такое добро?», — пишет он, — я скажу, что добро — это добро, и это весь мой ответ. На вопрос же: « Как следует определять добро?» я отвечаю, что это понятие не может быть определено, и это все, что я могу сказать о нем» (120, 63).

В парадигме добра господствует принцип «добро ради добра», а потому само добро теряет способность фиксироваться средствами строгой логической процедуры, так как его содержание становится предельно абстрактным, а границы значения размытыми, практически совпадающими с семантическими пределами человеческого универсума. Это было известно еще Гегелю, который считал, что «конечная цель — добро — есть неопределенная абстракция, каковой вынужден оставаться также и долг» (46, 1, 180).

Парадигмальный концепт принципиально неопределяем, так как в ситуации, когда его валентность стремится к бесконечности, содержание его стремится к нулю. Именно это обстоятельство «позволяет» понятию вобрать в «свои пустоты» всю совокупность элементов универсума морали и выступить по отношению к каждому из них в качестве всеобщего иерарха и определителя. В статусе парадигмального концепта добро не может быть определено всей суммой содержащихся в его собственном ареале значений элементов. И в то же время добро вполне определимо, но лишь за пределами своей собственной парадигмы. Оно обретает свое истинное содержание, а следовательно, и принципиальную возможность его определения в рамках более высокой парадигмы морали, какой является парадигма свободы. Однако это уже, естественно, не будет дефиницией добра как императива, как принципа, а лишь определением в качестве одного из нравственных понятий, генерализованных категорией свобода в особый ареал значений.

Без претензии на проявленность сущностных характеристик, в самом общем виде определяет Б. Спиноза добро как производное от идеи гуманизма, «Под добром, — пишет он, — я буду разуметь в последующем то, что составляет для нас, как мы, наверное, знаем, средство к тому, чтобы все более приближаться к предначертанному образцу человеческой природы» (154, 524). Добро — это феномен, посредством которого Человек все более и более становится имманентным своей внутренней природе, природе Рода. Гуманистический процесс, развивающийся в универсуме, обретает в добре моральное основание. Видимо, такого именно понимания существа добра в качестве императива, принципа, вполне достаточно. В нем есть самое главное, существенное: добро — это то, что человека возвращает к самому себе, замыкает на его особую природу, способствуя тому, чтобы он становился все более имманентным своей родовой сущности.

В рамках парадигмы добра наработана своя особая стратегия поведения субъектов общения, способствующая сохранению паритета их целостностей, хотя бы даже и на односторонних началах. Она опирается не на нормативную взаимообусловленность сторон, а на ценностное переживание субъектами события. Во-первых, как непреложная истина принимается утверждение, согласно которому истинным является добро в том случае, если осуществляется человеком бескорыстно, без стремления что-либо получить взамен. Высшим признаком добродеяния выступает его абсолютная анонимность. По христианским обычаям человек должен делать добрые дела таким образом, чтобы тот, другой, не догадывался об истинном субъекте добродеяния.

Во-вторых, в связи с том, что мораль, основывающаяся на идее добра, в отличие от парадигм долга и блага полностью исключает любую форму насилия, она становится базисом для формирования нравственно-политической концепции, принципом которой является «непротивление злу насилием». Это лишь в социальных формах взаимодействия «добро должно быть с кулаками». Насилие, применяемое во имя «торжества добра», с неизбежностью ведет к превращению добра в разновидность зла. И тогда во имя «светлого будущего», в котором оно должно восторжествовать, уничтожаются миллионы людей, своим поведением не вписывающиеся в рамки тотального долженствования. Идея ненасильственного мира совершенно естественным, образом вырастает из основополагающих принципов парадигмы добра. В процессе восхождения к своей собственной универсальности человек не столько побеждает зло, сколько его преобразовывает в добро.

Все понятия морали в рамках парадигмы добра обретают соответствующие ее гуманной природе особые интегративные свойства, вытесняющие собой из их содержания социетальные качества, преобразовывающие эпифеномены в подлинные феномены морали. Если гуманистическая нравственность основывается на «свободной необходимости», то счастье, например, не что иное, как чувство удовлетворенности, испытываемое человеком от процесса самоактуализации в другом человеке посредством добродеяния. Счастье человека недостижимо вне его органической связи со счастьем других людей, оно может быть лишь совместным счастьем. По Фейербаху, мораль не знает никакого собственного счастья без счастья другого человека, «она знает только товарищеское, общее счастье» (167, 1, 621).

Счастье — не просто удовлетворение от осознания исполненного перед обществом долга и не переживание полноты своего бытия, элементами которого выступают индивидуально присвоенные общественные блага, а переживание полноты события, совместного с другими людьми бытия, в рамках которого человек — подлинный субъект добродеяния.

Из «внутреннего надсмотрщика», «интериоризованного внешнего контролера» совесть в парадигме добра превращается во внутренний регулятор процесса добродеяния (добрая совесть, добросовестность). Как считал Гегель, «подлинная совесть есть умонастроение волить то, что в себе и для себя есть добро» (42, 155). Если добро есть средство связи Я и Ты, то совесть — интроецированное добродеяние, формирующееся в процессе актуализации Я в Ты «Совесть — это процесс внутреннего определения добра» (42, 156), — подчеркивает Гегель. Совесть — это прежде всего совместная весть (со-весть), совместная интенция Я и Ты о том добром, что связывает в целостность их индивидуальности. Эгоизм и альтруизм в антропологизме не исключают, а дополняют друг друга в связи с тем, что эгоизм предполагает альтруизм, нуждается в нем. «Совесть — это альтер эго, другое Я в Я», причем спор между долгом и счастьем не есть спор между различными принципами, а лишь спор между одним и тем же принципом в разных личностях, спор между собственным и чужим счастьем» (167, 1, 166).

Антропоцентристская модель мира имеет свои внутренние антиномии, не решаемые средствами гуманитарного знания. Одной из них является проблема «конечности бесконечного», каким является конкретный человек — носитель родовых универсальных свойств. Вторая проблема, которая не в состоянии разрешиться в рамках антропологии — проблема предназначения человека, проблема смысла его существования. Для чего человек существует, каково его предназначение в более широком контексте, нежели его эмпирическая экзистенция? Философская антропология не в состоянии ответить на вопрос о месте жизни вообще и человеческой экзистенции в особенности в мироздании, в космосе.

Замыкая человека на самого себя, философская антропология тем самым неявно способствует периодически возникающим кризисам гуманизма и человечности в обществе, провоцируя конфликтное противостояние Человека Природе. Противопоставление феномена человека его природной и шире — космической сущности с неизбежностью ведет к катастрофе поистине космического порядка, к самоуничтожению человека. Антиномии антропологизма находят свое разрешение лишь за его пределами, в космизме, как в свою очередь антиномии социологизма получают свое объяснение в антропологизме.

Самый большой парадокс парадигмы добра заключается в том, что в ней отсутствует... добро. Превратившись во всеобщий объяснительный принцип, в нравственный императив, добро утрачивает реальное содержание, которое легко можно заполнить псевдоценностями индивидуализма. Добро обретает статус конкретной этической категории лишь за ее собственными парадигмальными пределами, в рамках трансцендентной парадигмы свободы.

 

или

Предыдущая глава Следущая глава