Книги и учебники по философии

Собрание сочинений 1 - Розанов В.В.
Отец

Отец

Да и Библия ни о Еве, ни о каких матерях не упоминает, а говорит: Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова и т. д. и т. д. Мать никогда даже не названа...

Библия: да и нрав народный, обычаи этнографии: деньги дают «этому весельчаку», имя отца-матери (фамилию) откидывают, дабы «прилепиться» к весельчаку и «быть с ним». Я как некрасивый никогда не обращал на мужской пол внимания, к тому же и «сострадание к женщине»: и мы вообще питаем «культ матери», а «культа отца» у нас совсем нет.

– Папашу забываем.

Но вот бледность и уторопленность Евгении Ивановны (сама – страдающая женщина). И я все вспоминаю ее.

Да. У женщины – грудь. Шесть дней недели – в отношении деторождения. И долго, и тяжело. Мужчина же не трудится, но ведь и суббота не трудится, а «празднуствует». «Веселится» суббота, ничего не хочет делать, – и не прибавить ли: «скачет по горам как лань», «как молодой козленок бегает по дóлам». Суббота – одна, а важнее шести дней недели. Чудо. Мужчина в браке – его суббота, т. е. ГЛАВНОЕ, ВСЕ.

В особенности этнография это чувствует: прямо отдают «все» в приданое. Кралечка, девочка, загляденье: кажется бы, ее купить «за миллион»! Куда – соплявый не хочет, и еще с нее берет тысячи...

– Да кто ты? -

Такой некрасивый. Борода. Волосы всклокочены. Говорит басом. Другой час – выпивает. «Тьфу», а не существо...

Повертывается. А за ним бежит тесть и, отведя в сторону, шепотом прибавляет, прибавляет тысячи...

– Кому?..

– Ему?..

– О Господи!!..

Этот дурак опять кашляет и, поворачиваясь, уходит отвратительной походкой. Косолапый.

«А моя – такая кралечка».

И вот чудо: «кралечка» тоже смотрит вслед, задумывается, плачет. А отец ее, совсем седой старик, забыв весь «престиж», – говорит:

– Ну, ладно. 10 000. Вспомним Евгению Ивановну.

– От него ВСЕ. Все!!!

Великое – ВСЕ!!!

Потомство. Дети. Девушка без него – пустая кадушка. Без плодов, без зерна. Девушка ДО МУЖА – просто ничего. Да так и говорит поговорка (впервые услышал и удивился – от Александры Адрияновны Рудневой): «Девушка родится, КОГДА ЗАМУЖ ГОДИТСЯ».

Сами родители так и говорят: родилась девочка – но это пока ничего не значит; вот если сыщет мужа – тогда будет ВЕЩЬ.

Девушка и потом женщина вынашивает семя, взращивает семя: но – поистине это пока земля, которая пуста, доколе в нее не упало зерно. Зерно, правда, без земли тоже «ничего», однако оно сложнее, выше и благороднее земли, это-то мы и при малом разуме видим. А, так вот почему «Авраам роди Исаака». Он. дал зерно, из него вышло зерно, а из девушки и даже женщины вообще ничего не выходит: ибо самое яйцо есть помещение для сперматозоида. СУТЬ, вполне таинственная, заключается в сперматозоиде, которого не снесут 100 женщин, и даже все женщины от Евы не могут произвести на свет одного сперматозоида. А у мужчины, каждого, этих сперматозоидов «хоть отбавляй». Но поистине «хоть отбавляй» – я сказал и испугался. Действительно, мужчина задыхается в сперматозоидах, не знает куда деть, томится, ищет – самец. Самка и «жена» только вместилище для его сперматозоидов, и вот за что дают «тысячи»...

(позвали обедать)

Но в сущности я все кончил – договорит читатель.

Чтó так некрасиво, так пахуче и в общем представляет «тьфу» – тянет душу и воображение и сердце наше больше, чем видное не-«тьфу». Как прекрасен корпус, – наслаждайся им на балах; грация движения – на балах же. Груди? – но и они почти открыты на балах. Закрыто только «тьфу», и закрыто до того глубоко и древне, что еще у животного дан для прикрытия «хвост». Что «тайна стыда» входит в тайну Элевзин. таинств – видно из того, что где есть группы «мистических танцев» (на греческих вазах) – везде «действующими низами» являются хвостатые фавны. И вообще – не хвост для фавна, а фавн для хвоста. Это символы и аллегории, показывающие, что «без хвоста нельзя».

Хвост – начало и древность всех человеческих одежд.

Ну, хорошо. Так значит «тьфу»?

(в трамвае к Влад. В. Суслову)

Тогда отчего же «человек связывает себя на всю жизнь», пускает к себе в комнату другого человека (такое неудобство!) и, словом, «женится», с кормежкой, отоплением, одеждой, чтобы только коснуться этого «тьфу». Все меняется ради «тьфу», п. ч. все прочее, – душу, дружбу, разговоры, красивый корпус и лицо, – все, решительно все за исключением одного «тьфу», – можно иметь и в дружбе или знакомстве, можно увидеть на балах. У девушек это разительнее: они не знают имени и не знают вида «тьфу», но только чувствуют, что есть оно: и ради этого оставляют отца-матерь, братьев-сестер, милую бабушку и херувимов-племянников и, как в моем знакомстве случилось, – уезжают из Петрограда в Иркутск, чтобы коснуться, и увидеть, и осязать «тьфу». Все это знают, «свадьбы каждый день», а истолковываю я. Все делается именно и только для «тьфу», в глубоком об этом молчании (Элевзин. таинства) и с полным каждого об этом знании.

Народ, колеблясь между «тьфу» и «далеко не тьфу», нарек:

– Нечистая сила... О, тут нечистая сила... Что мы можем разделить, сказав НЕЧИСТАЯ и СИЛА...

«Нечисть» такая, что нельзя не вымыть рук, прикоснувшись «вольно -или невольно», «ведением или неведением». Жиды, у которых явно «много нечистого на уме», так и записали в древних книгах, – о книгах еще древнейших и самых главных у них: «перелистав их (прикосновение, осязание) – нужно потом вымыть руки»... Они провели аналогию... да даже не аналогию, а полное равенство, отождествление, между прикосновением к «тьфу» и прикосновением к древнейшим и важнейшим у них книгам (на Иамнийском собрании старцев, где было установлено, какие из древнейших книг признавать «апокрифическими» [после перелистания их не надо умывать руки] и какие подлинными, настояще древними, не человеческою рукою написанными [после перелистания их надо умывать руки]). Для жидов «тьфу» есть «табу», фетиш, – чего «коснуться нельзя», «нельзя назвать», «нельзя видеть»...

Православные крестьяне и говорят: «нечистая сила». Жиды несомненно поклоняются нечистой силе.

... да воскреснет Бог и расточатся врази его...

Но вот наступает свадебка, – такой веселый пирок, и на нем девушка, о которой поэт сказал:

Но в разговор веселый не вступая,

Сидела там задумчиво одна.

И в грустный сон душа ее младая

Бог знает чем была погружена, –

думает (приблизительно) жидовские мысли и совсем как Иамнийские старцы, в том духе и разумении или безумности.

– Фу, нечистое «тьфу»...

– Фу, великое «тьфу»...

Был аристократ в Царском Селе. Женат. У жены сестра. И заметила замужняя сестра, что «что-то есть», – или начинается, разгорается между мужем ее и девушкою-сестрою не просто на почве разговоров, дружбы или даже платонического влечения, а что они сближаются и чувствуют тяготение к «тьфу»: 5 пуль она всадила в сестру, – не в мужа. «Вчера мирно разговаривали»... И ни за какое бесчестие, если б она замаралась сама, ни за какой вред, напр, разор в имуществе, она не стреляла бы так отчаянно. Но... «у меня отнимают его тьфу»...

Разительно.

Неужели никто не поражен?

Лет 5 – 8 назад я прочел корреспонденцию из Кисловодска (вырезка и сейчас в «Архиве» – долго искать, читатель поверит): молодая замужняя женщина выехала из Кисловодска, – и муж ее... «ввел в дом женщину». Что же случилось? Мать ее (теща) побежала по соседям, рассказала, и скоро дом легкомысленного мужчины был окружен женщинами. Они кричали, угрожали, – до тех пор пока он вынужден был «отпустить женщину». В формальном и равнодушном изложении корреспондента это разительно. Я задрожал. В чем дело? Отчего прибежали женщины (нужно же встать ночью с постели), отчего закричала старуха? Нарушился великий закон:

– Тьфу мужа принадлежит только жене.

И – лежащий в основе самого закона огненный инстинкт женщины:

– Мне и никому...

Это странно... Наконец, это страшно. «Такая-то мерзость» (наш мужской взгляд, Влад. Соловьев в «Оправдании добра», все аскеты)...

Я сказал «мужской взгляд». Нельзя не обратить внимания, что считая у себя «мерзостью», мы у них, у женщин – хотя даже подсмеиваемся, но больше «на людях», внутри же себя и тайно мы даже и не улыбаемся на «ихнее», а просто – любим и отчасти – уважаем. У родных – всегда уважаем. Вообще здесь есть разница взглядов и ощущения у разных лиц. Но очевидно и наоборот: «наше» тоже женщинам кажется вовсе не «тьфу». Это очень нужно заметить, эти расслаивания взглядов.

«Расслаивания», – очевидно, они одни были и причиною того, что древность и христианский мир так разошлись в оценке всего этого. Мир христианский всех людей почувствовал телесно чужими себе, и нельзя это передать лучше...

Но мы здесь подходим к величайшему открытию:

Научное мнение о содержании Элевзинских и других (очень многочисленных) «таинств» Греции и Малой Азии не может быть освещено и узнано доказательным образом, п. ч. ни у одного древнего писателя не сохранилось рассказа о том, что же именно там было показываемо и высказываемо. Лоббек, один из авторитетнейших ученых по эллинизму и специально по мистериям, высказывается даже, что «происхождением своим мистерии обязаны сепаратным стремлениям греческих городов и племен», – и отвергает какое-нибудь определенное и серьезное содержание в них. По-нашему же: «политический заговор, – и только; отсюда – скрывались». Между тем достаточно привести выражение св. Григория Богослова, который знал таинства эти и выразился об известном ему: «Стыда ради о них нельзя и говорить, и гораздо лучше вовсе не выводить на свет тó, что совершается во мраке», чтобы сказать с полной трезвостью и с полной твердостью:

I. Мистерии греческие и других народов возникли в эпоху утраты первоначальной дикой наивности и полной обнаженности тела человеческого и всех отправлений его.

II. И содержали перешедшее в тайну учение о поле человеческом, сделавшимся застенчивым, – а также и удовлетворение таких влечений в человеке к полу, которые вечны, «ныне и присно и во веки веков», но совершенно не могут быть названы и описаны ни в каком слове, ни на каком языке, и не могут быть переданы ни в каком доступном для всех и всем открытом изображении.

Можно сказать, там (в «таинствах») все было «наоборот»: и чувствовалось, показывалось так, как приблизительно чувствовали старушки в Кисловодске. « – В высшей степени не тьфу!!..»

Я восстановил, очистил и обновил половые фетиши Востока и древности, – вытащил их из-под запыленных и пожелтевших пергаментов. «Иже во святых отцов наших», – показав, что втайне и теперь относятся к ним с жестами и прикосновениями как ко святыне, но об этом забыв и в этом не давая себе отчета... И через это совершил реальное Renaissance, тогда как в XV веке произошло только литературное, школьное и книжное Renaissance...

Труд мой больше, важнее... Он был мудренее. Ибо тогда было нужно только «выучиться по-гречески» и «начать читать Цицерона»...

Вот мое историческое дело. Я же проповедую омовения, очищения... Впервые и для Востока сказав словом и разом, для чего и почему эти странные обыкновения смуглых и желтоватых людей...

Людей с золотистой от солнца кожей и других людей со смуглым от внутреннего огня лицом...

Вот я.

Довольно?

Большего не говорил Соломон. И моя «арфа» не хуже той древней.

Женщины! женщины! Все будете приходить на мою могилу, говоря:

– Уже не родится еще такого, кто так любил бы нас.

Но никогда, никогда, никогда я не любил вас, и ни одной из вас, ни которой, как тело. Но душу вашу я воистину обожил...

Она была унижена, загрязнена, – увы, отчасти и вами. Но – по несчастью: я изгладил этот грех ваш. И поднял ее к звездам. Но я только добавил: душа и тело одно, и душа мерцает в теле, а тело пахнет в душистосте мыслей, жестов и слов... И неотделим запах цветка от формы цветка...

Все слил.

И полюбил.

И покрыл поцелуями...

Душа, душа, душа... Кроткая, любящая, прощающая...

Знаете ли, когда говорю я: после «вчера», когда у Суслова (Влад. В.) Баредковою было рассказано, как один имел «несчастный случай» и заразился, и поехал за границу, но не помогло, и он лишился носа. Смешно?!.. «Ха! ха! ха!» для мира, профессоров и студентов.

Он несколько раз делал попытки к самоубийству.

Его «перевязывала» и натирала мазями девушка...

И полюбила его! Вышла замуж!! За безносого. Попы, сделал ли из вас кто-нибудь это? –

Когда Влад. Фед. Высоцкий посетил его (по делам банковской службы, ревизии), – он нашел цветущих здоровьем и красотой детей, любящих отца, нежных к нему, и жену – нежную и любящую, без конца ему преданную.

И когда я рассказал это сегодня утром одной девушке, она сказала просто:

– Она вышла замуж, узнав душу его, и если душа была хорошая, то что же ей нос...

И вот я радуюсь. И пою женщин. И этого безносого. И пою ту, которая с ним совокуплялась и родила ему детей. Ему и себе. Для своего чрева и его чрева. И я целую оба чрева, его и ее.

Вот «мое».

Плохо ли?

В моем «я» есть лобызание Голгофы Олимпом и Олимпа Голгофою. Говорю вам: в этой семье произошло большее и лучшее, чем во всех «миссионерах в Китае и Японии», тем более что тут не было дано ни жалованья, ни истории.

Узнал случайно. «Из дел службы». В провинции, где-то возле Петербурга. Не счастлив ли я, что «кохая по земле семью», узнаю такие рассказы. И поистине «Розанов ничего не сделал», но пришло время «сделаться».

Теперь мой читатель должен встать на одну ножку и посвистеть.

Я же скажу:

АМИНЬ.

... Да будет... ... Совершилось... ... Днесь и во веки веков.

(оторвавшись от очередной статьи)

... да, я шел по «вкусно» и «невкусно»: но «вкусное»-то и было всегда добро: и по сему «при высшей имморальности» я был всегда правильно-моральным существом.

Разве овца, дворняшка и свинья – имморальные существа? Тогда – я с ними. Но я думаю, овца не уступит Сократу в морали.

(садясь утром на занятия)

Что касается до «вкусно», то кровожаднее котлет с картофельным пюре я ничем не питался.

или

Предыдущая глава Следущая глава