Книги и учебники по философии

Собрание сочинений 1 - Розанов В.В.
Любить, верить и служить России – вот программа

Любить, верить и служить России – вот программа

Пусть это будет ломоносовский путь.

Суть Мережковского в преувеличениях. Это делает его смешным и неумным.

(его речь перед Верхарном в Москве)

... мы видели воскресение России. Неужели увидим ее погребение?

(что «запрещение водки только до окончания войны»)

Гораздо раньше, чем в Европе, в Египте, во-первых, и иудеями, во-вторых, – значение половых органов было открыто. И как Египет, так и Иудея, зиждились на этом открытии.

Европа бредет в потемках... «Ничего не по-ни-ма-ю». «Родят, родятся». Пустяки. Скандалы. Что же особенного, что родят: это – физиология, как отправление кишечника. Не только «родят», но и делают «отправление» совершенно уже второстепенно. «Ребенок» выходит из матки, как урина из мочевого пузыря. Другой мешок, другой канал.

Нет сил это побороть. Гогочут.

– Го-го-го...

Египет и Иудея открыли, что с этого начинается другой мир.

Открыли и помолились...

Они открыли настоящий родник религии.

Родник людей и богов.

«Боги оттуда же, откуда и люди»...

... Из вечности и в вечность...

Пол – начало вечности.

Романисту и мистику нужно было КОЙ К КОМУ пойти, и вот он спрашивает по телефону: – «Во фраке или в сюртуке?» – Из дежурной комнаты ответили: – «Можно в сюртуке». И вот он надевал сюртук, должно быть очень хорошо почистив.

– Чтобы попросить, нет ли материалов для романа?

Почему не в архив, а у ОСОБЫ? Об этом посмеивались в близких кружках.

Так же точно «Она» с восхищением даже печатно рассказывала, как они обедали у губернатора в Твери, перед тем как ехать на Керженец (раскольники), а до Керженца их сопровождал местный исправник. Ехали как «знатные особы»... Такой парад и честь.

Как их приняли в палаццо Волконских на Сергиевской, об этом я сам слышал. «Если бы вы видели, В. В., какая лестница» (она).

И вот я думаю, что это нашенское «напяливать сюртук», чтобы «явиться», – глубоко действует на последующие социальные убеждения. Особенно, никто их обоих не толкал ни к губернатору, ни к Волконскому, ни к «ТОЙ ОСОБЕ». Сами захотели. Матерьял (о расколе при Петре) очевидно можно было собрать без губернатора. Но «у губернатора обедали» – это звучит гордо. Губернатор (должность не без полицейского оттенка), конечно, опасался, как бы они по обычаю всех литераторов потом не наврали чего о его губернии и о мелких чинах, а с другой стороны, как бы не напустили на народ тумана (прокламации), и приказал за ними ехать исправнику не для чести, а для присмотра. И вообще, я думаю, ни губернатор, ни исправник не были польщены приездом в их губернию литературной пары; и очень скоро об этом забыли.

П. ч. управляют губернией.

Но в доме Мурузи на Литейном губернией не управляют: поэтому долго помнили и обед у губернатора, и скачущего исправника, и Волконского, и как напяливали сюртук, чтобы поехать к ОСОБЕ.

В этих размышлениях они поняли, как это было смешно, ненужно и в существе дела глубоко унизительно; но без всякой решительно вины губернатора, исправника, Волконского и особы. У губернатора дело – управлять губернией, а писатель – пиши роман. Губернатор, и его забудут, – писателя вообще никогда не забудут. «Много чести» (у губернатора), но только – сейчас; у писателя чести не меньше – но потом. В сущности, они равны, а в тайне вещей писатели даже считают себя выше губернаторов: но этот поразительно оступился, счев почему-то, что все поразятся, что он обедал у губернатора и, след., губернатор признает его литературную значительность. Губернатор этот, м. б., был и не очень умен, а м. б., потихоньку пописывал стишки, и наконец, м. б., просто ему губернаторша сказала: «Конечно – пригласи! Она – поэтесса, о ней ходят всякие слухи, и я погляжу».

Губернатору вообще отчего не пригласить писателя. И это совершенно ничего не выражает.

Но раз они «напечатали», – то все заметили, что это вообще падение. Всякий, взглянув на юность, покраснеет не раз, как он был самолюбив, тщеславен, не умел вести себя и пр., и пр., и пр. Молчит с великой мыслью – «Грешен».

Но эти двое мистиков вообразили себе, что грешны все, кроме их: грешен губернатор, что их позвал обедать, исправник – что скакал с ними, Волконский – что пригласил в палаццо. И уж особенно

– ОСОБА. ОСОБА сводила с ума.

– Никакой Особы!

– Особ – не переношу.

– Я их не уважаю!

– Я их не боюсь.

– Батюшки: да мы объединимся и низвергнем всяких особ!!

И вот – революция. Ибо муж и жена действительно стали революционерами.

Но и в революциях, которые, конечно, серьезны, au fond есть вообще этот шлак уже чисто лакейской муки, проистекающей из сознания:

– Как я тогда вел себя...

– Куда я лез?..

– Они – настоящие аристократы, тогда как я если и знаменитый, то все-таки смерд.

Есть гордость раба и особенное поведение раба. Раб, умеющий вести себя, совершенно равен царям. А «умение вести себя» всегда и везде заключается в одном: чтобы никому не завидовать.

Раб должен подержать стремя господина своего: и если он бард – он будет велик. А если он откинется и закричит:

– Я – бард, с даром песен, – а Ты КТО??? И по какому праву даешь мне держать стремя?

– То он вдруг почернеет, обольется грязью, и в нем выступит сатанинский лик, лик Каина и Иуды.

Так. обр. рабства, пожалуй, до революций не было. Раб показался и совершился и получил имя себе в революции.

или

Предыдущая глава Следущая глава