Книги и учебники по философии

Собрание сочинений 1 - Розанов В.В.
Лень

Лень

Отличительную особенность восточно-кафолической церкви от западной составляет не Filioque, a ЛЕНЬ.

И самый многовековой упор на Filioque происходит собственно ОТ ЛЕНИ.

Помилуйте, так легко. И все одно и то же. Не надо ни скидать сапог, ни расстегивать тулупа. Тепло и удобно.

– Вы почему не обдумаете дел в России?

– Потому что мы заняты Filioque.

– Почему у вас везде по России кабаки и... дани.

– Потому что это все Filioque.

– Почему вы все лежите и ничего не делаете?

– Потому что мы размышляем о Filioque.

– Вас захватили немцы...

– Filioque.

– Вас обижают жиды.

– Да. Но они несчастны, п. ч. у них нет Filioque.

– Скажите, почему вы не моетесь в бане?

– Filioque.

– Отчего у вас сахар вздорожал и нет гигроскопической ваты?

– Оттого, что мы доказывали истину Filioque.

– Отчего вы «страна обильная и богатая, но порядку... ».

– Извините: Россия есть единственная упорядоченная страна, и мы совершенно спокойны, – спокойны, тихи и счастливы, – потому что лежим за спиной неизмеримой благости, которая именуется Filioque.

Если, однако, оглядеться, то увидишь, что для русских это один предлог ничего не делать. Русские создали себе защиту и убежище для лени. Ибо ни для Николая Николаевича, ни для Павла Александровича, ни для Валентина Александровича, людей, всю жизнь положивших для Восточной Кафолической Церкви, до Filioque никакого дела нет, они решительно ничего о нем не думают и никогда не думали, не имеют об этом ни «да», ни «нет». Но едва вы предложили им чем-нибудь заняться, как они вскинув голову говорят:

– Мы ничем заняться не можем, ибо мы заняты Filioque и читаем диссертацию профессора Казанской Духовной Академии «О ложности учения Католической церкви касательно исхождения Св. Духа от Отца и «Сына» (Filioque).

Да: я теперь только вспомнил, что Filioque не у нас, а у католиков. Леность наша еще больше, чем я думал: мы защищаемся, трудимся, счастливы и блаженны тем, что не приняли к себе окаянного и ложного учения Католической церкви об исхождении Св. Духа от Отца и Сына, т. е. не приняли прибавки в Символ веры этого слова.

«Не приняли» – и баста.

И кончено. И спим.

Блаженный сон. Им спят или дети, или глубокие старики.

Страшная для Мережковского сторона – его недействительность. Ирреальность.

И он все силится воплотиться. И от этого все говорит.

Но слово пало на землю. Не как роса, а как сухая земля. Комочек около планеты. И планета стонет: «Не нужно. И так много».

А влажного в Мережковском никогда не будет. Он кричит о пламени, но и этого нет. Сухой воздух Амосовских печей.

Поразительно, что самые его БОЛЬШИЕ СЛОВА (у него их много) тоже не пристают к человеку. Не всасываются. «Слышали» и «ничего». Это ужасно.

Отчего?

Странно.

У Мережковского странная и особая природа. Я его не люблю, но почему-то не могу забыть. Точно я прошел мимо «вечного несчастья».

И это «несчастье» болит во мне.

Господь с ним...

Господь да укрепит его... (только он хоть бы формально, механически отделился от дурного: слова его о Суворине, его обвинения «Истории Александра I» Великого Князя Николая Михайловича (особенно) – ужасны. Он знал, что Великий Князь не будет и не сможет по высокому положению защищаться от него, оправдываться, опровергать: и наклеветал на него...).

Вот укус тарантула, «от которого быку будет больно».

Но если бы он хоть попробовал испытать, как хорошо быть добрым, любящим и уважающим. Мережковский много знал восторгов («восторженный человек»), – но никогда он соседу за столом не подал ложки, салфетки, не придвинул тарелки. Галантность. Вот этого minimum'a любви, галантности, не было в Мережковском.

«Соль просыпалась между Мережковским и миром» (ссора). И от этого он поет, говорит, кричит, все слышат, слушают уже много лет...

Но

«... если вы даме будете говорить языком ангелов, – без любви будет вся медь звенящая и кимвал бряцающий».

Ужасный приговор.

Не только в Мережковском есть странная ирреальность, но и «мир его» как-то странно недействителен. Он вечно говорит о России и о Христе. Две темы. И странным образом ни Христа, ни России в его сочинениях нет.

Как будто он никогда не был в России...

И как будто он никогда не был крещен...

Удивительно. Удивительное явление. Я думаю, действительно «последнее несчастье».

Мордвинова верно сказала (в письме ко мне): «Я думаю, Достоевский сказал бы Мережковскому, если б знал его, то же, что сказал Ставрогин Шатову: «Извините, я вас не могу любить». Конечно! Конечно! Достоевский весь боль за Россию, к которой Мережковский так нескончаемо равнодушен.

«Уж если что воняет, так это Россия». А Мережковский и «дурной запах» несовместимы.

Он, мне кажется, родился в скляночке с одеколоном. Не умею, совершенно не умею представить его себе делающим «естественное отправление». Кстати, я ни разу за много лет знакомства не видел, чтобы он плюнул или высморкался. 10 лет – и ни разу не высморкался!!! Чудовищно.

И ни разу не закашлялся, не почесался.

Я уверен, у них не водится в квартире клопов. Клопы умирают, как только Мережковский «переехал в квартиру».

... все очень умные люди эгоистичны. Талантливые – тоже. Вот почему я не очень люблю умных и талантливых тоже...

– Ну их к черту.

«Пообыкновеннее – лучше». Но, Розанов: ведь обыкновенных людей очень много?

Да. Но без вкуса. Ничего я так не невыношу, как «без вкуса». Это – не эстетика (хорошо чувствую), а другое. Что другое?

Не знаю. Не понимаю.

Помню же я 20 (30?) лет того, кто в Нескучном саду (Москва) говорил приятелю:

– Один и никого (т. е. пришел в загородный сад и никого из «своих» не встретил).

Я могу любить гуляку, проститутку, целомудренную жену, ребенка, старика; даже министра (кажется) могу любить, но если он с «задоринкой».

Напр., Георгиевский (А. И.) вдруг стал переводить псалмы Давида, и я ему (в душе) «простил классическую систему». Вообще я люблю вздорное, глупое, «ни на что не похожее». Если «ни на что не похоже» – я в восторге. Я ненавижу только правильное, корректное, монотонное, «как все». «Без сапогов» сапожника – безумно люблю. Лодырничающего – люблю. Если «на чужом содержании» – безумно люблю. Мор-рисон все занимал у меня деньги и ужасно мучил – я был восхищен им.

Я только не люблю порядка: но вот бабушка (Ал. Адр.) и «мамочка» – все в порядке, и тоже люблю. Отчего?

– Грациозный порядок.

– Эврика!.. Я не люблю скупого порядка. Эврика, Эврика – я не люблю скупости, воздержанности, сухой земли. Во-о-о: я люблю – влажное. Болотце люблю. Росу утреннюю и вечернюю. Слезы люблю. «Сухого гнева» ненавижу. Значит моя «стихия» (греки) из воды...

– Бог вначале создал воду (Фалес). Во-о-о-о...

– Бог вначале создал Розанова.

«Из Розанова пошло все». Отсюда я родной «всему». Ей-ей.

Поп А-бов плыл в благоразумной лодочке за большим кораблем Григория Петрова. И в Петербурге было 2 просветительных, истинно христианских и освободительных священника: ПЕТРОВ и поп А-бов.

Петров бурлил, кутил, и наконец его попросили «из казенной квартиры куда-нибудь».

Квартира очистилась.

Тотчас поп А-бов вплыл в нее. И успокоился, замолчал.

Это самый яркий факт из «Истории русской реформации» 1902 – 1905 годов. «Нам Вормского сейма не нужно». Сказано, на Руси будет всегда тихо.

... чтó особенно странно – что ведь и вкуса никакого нет.

И еще страннее, что запах – определенно дурной. И все любят.

(на извощике по Коломенской)

Мне это кажется показательным

Друг Горацио... Есть вещи...

Друг Горацио – ты вовсе не мудрец, а настощий мудрец – один Розанов, который говорит, что

НАСТАЛ СВЯЩЕННЫЙ час...

– и все тогда «любят», повинуются, бегут, стремятся: потому что

В ОНЫЙ СВЯЩЕННЫЙ час

бысть пременение миру и всем вещам мира.

Боже: как теперь понятны Элевзинские таинства.

(приехав домой)

Явно, что ведь легко было бы «природе» установить приятный запах и вкус. Цветы. Березовый сок. – Но нет. Дурной. На что указывает?

Господи, на чтó?

Если «идут»...

И если «дурной»...

Тó не слагается ли вместе это в читаемую грамоту: «хотя ты сам будешь чувствовать, что дурно, и назовешь худым именем и сделаешь жест отвращения – однако пойдешь туда. Ибо не чтó ты хочешь, но что Я хочу»...

Удивительно.. Повторяю: так легко было бы сделать все вкусно и приятно-пахуче, как сделано же у фиалок, роз и в соке вишен, березы и кипариса и камеди.

Но весь мир отвращается, смеется, ругается, не без причины же и основания порицая особо и за пахучесть, и за вкус.

И идут.

«Мир ругается и идет». Смеется и идет. «Худо» и «поспешаю». Почему? Что? Как?

И еще раз:

«не чтó ты хочешь, но чтó Я хочу»... Ты будешь ругаться и «послушаешься», «посмеешься» и «к смешному придешь».

Поразительно.

Что-то есть подчеркнутое в этом именно. «Речь» здесь именно в «умолчании». «Речисто» и «глаголет» именно через то, что сотворено так и ничего об этом не вымолвлено.

Какая же «речь»? Господи, научи!

«Ты всегда будешь исполнять волю мою».

Это все, что я умею прочесть. Я, мудрый змий из людей.

Чью волю? Если «слепая природа», – то есть фиалки и розы, – прямую вещь для достижения прямой цели. Если нужно «обоняние» – для чего бы оно ни было, – сделай, чтобы было «приятно обонять».

Здесь – с зигзагом. Здесь – не «прямое предложение», а вся сила положена в «придаточном предложении». Тайна сокрыта, глагол гремит именно в том, что «гадко», «противно», что никто «в здравом смысле не сделает».

Господи, как чудно. «Должен настать безумия час». «Новое творится в час безумия». И если не «безумие» – то «ничтó есть», мир не дышит, мертв.

Слышу шепот, из Тьмы и Вечности:

– Тебе и не хочется, а я тебя за ухо.

– Вот ты сам будешь говорить, что «худо», и тебе понравится больше всякого «не худа»...

Чудеса. Чудеса каждый день в каждом месте.

(размышляю на другой день)

или

Предыдущая глава Следущая глава