Книги и учебники по философии

Собрание сочинений 1 - Розанов В.В.
Классовая борьба

Классовая борьба

– Хорошо, миленькие: так чего же вы визжите (месяц визжала вся пресса, тараторившая о «классовой борьбе»), когда Трепов дал · тогда накануне вашего «выступления»: « – Патронов не жалеть». Я бы дал лозунг похитрее: на сегодня – промолчал (я ведь «смиренно-мудрый»), а на «завтра» действительно бы не «пожалел патронов». Как будто вы кого-нибудь и что-нибудь жалеете?.. Вспомните-ка Екатерининский канал.

– «Классовая борьба» так «классовая борьба»... Вы все ожидаете и подлая печать выступает, что когда вы пойдете на цивилизацию с ножами, то она сумеет вам выйти на встречу и борьбу только с крестами и «алилуей», которой вы не боитесь. «Ну и тут, перебив попов и бар, мы переговорим с нигилистической частью чиновников, купцов (кроме еврейских банкиров) перевешаем и устроимся в трудовом царстве Гершуни, Гоца, Набокова, Любоша и корреспондента Иоллоса». «Кроме того, у нас будет сын Герценштейна и сын Слонимского, а Зинаида Венгерова будет составлять протоколы».

Хорошо рассудили...

Но ведь «классовая борьба»: ну а пока у «дирижирующих классов», – где вы знаете есть «150 000 полицеймейстеров», – есть, кроме того, и пулемет, по штуке на батальон. И вообще вам не только теперь, но и вечно так «накладут», что и до вешних веников будете помнить.

17. IV. 1915

... уже если бледнолицый Добролюбов, с губами «ижицей», повлек за собою все общество: неужели с моим пламенем я не повлеку?

Гриша (Реп) сказал на той вечеринке:

– К истинному человеку и приходят только истинные люди. Ложные никогда не придут. А к ложному человеку придут ложные люди, а истинные – никогда.

Меня как ударило. Какой оптимизм. Т. е. оптимизм «если бы так». Но, по-видимому, ведь это в самом деле так. Это – суть истории, стержень ее, что она вся разделена на истинное течение и ложное течение, – истинных идей, истинных чувств, истинных человеков, – и обратно – на течение других ложных идей, человеков и чувств. И что все это – концентрируется, прилипает «свое» к «своему», утолщается и пухнет – ложное «ложным» и истинное «истинным»...

Да: но истинное-то все-таки худощаво...

О, человечество создано слишком обыкновенно. Оно поистине создано ad suos phallos, a «головы» приставлены для сомнительных целей (голова Заозерского, голова Спенсера, голова Феофана Петербургского). Жиды правы: «Не в голове дело». Ну, хорошо:

– А ты, Розанов?

– Чувствую, что меня одолеет Добролюбов. У него губы ижицей, а у меня – просто. Ничего не поделаешь. «Необъяснимо нравится». Я – «необъяснимо не нравлюсь».

Но будем стоять с Гришей:

– К истинному придут истинные, а к ложному ложные.

Гриша – гениальный мужик. Он нисколько не хлыст. Евгений Павлович сказал о нем: «Это – Илья Муромец». Разгадка всего.

Гриша – гениальный мужик. Я сел за ужином по левую его руку, сказав Жене (Евгений Павлович, «Рыженький Иванов» нашей семьи) сесть по левую мою руку, чтобы и он мог наблюдать. В то же время все трое мы сидели на краю (на «углу» уже сидел еще один, так-то). Дезари был с гитарой. Голос у Дезари совершенно французский, – и разберешь в «стихе» 2 – 3 слова. Т. ч. виден был не человек (Дезари), а одна веселость. Видно, что человеку неудержимо и неистощимо весело. Он (Дезари) маленького роста, во фраке, изящен, как француз: несомненно, это был самый чистый и благородный человек в собрании. В конце я с таким удовольствием и несколько раз поцеловался с ним. Несомненно, Ева до падения не была так невинна, как этот небольшой (говорят) актер из Александринки.

Он пел, стоя на противоположном нам углу стола, куплеты на рифмы с «Вася», «Женя», «Гриша». – «Мефодий» и прочее. Все присутствующие. Перед «Вася» – строчка, кончающаяся приблизительно на «Вася» (рифма), и художественный удар пальцев по струнам. Но мне кажется, моральный центр был не в этом: все за столом были восхищены не куплетами, которые были довольно бедны (экспромты), а счастьем, миловидностью (ему лет 45 – 50), «удачею» этого Дезари и что ему, «черт возьми, так весело, как никому». Он был лучше всех нас, и все мы были внутренно восхищены в нем ЧЕЛОВЕКОМ, – еще не павшим, – не горьким, не черным. Немца такого я ни одного в жизни не видал, таким может быть только француз и конечно – живущий в России, т. е. странствующий, вот актер, и у которого ни кола, ни двора, а вот один внук (он пропел куплеты и о том, что внук его называет «мой глупый дедушка» и что, кажется, от него жена сбежала или он сбежал от жены).

Вдруг Гриша воскликнул:

– Дайте бумаги!

И соседу справа стал диктовать стихи:

«Твой талант утешил нас всех... Твой талант – от Бога, но ты этого не понимаешь, и он тебя к Богу не приведет».

– Гриша, танцуй, – воскликнули ему все.

Около Дезари сидела в черном женщина? девушка? лет 26, все время молчавшая, скромная, тихая. Она подошла против Гриши, и они прошли «русскую»...

Раз... и два... и десять. Она чуть-чуть улыбалась, Гриша ходил «носорогом». Чуть-чуть пальцами она касалась юбок, но от этих прикосновений жгло. Мы все хлопали.

– Хорошо! хорошо!..

– Еще!

– Еще, черт возьми...

Измайлов шепнул мне, что в эту же ночь она ему отдастся и что вообще «тут трагедия». – «Э, какие трагедии», – прошептал я в душе. «Кто смеет судить, когда она хочет и он хочет»...

Но как это «уловить», где «переход» – ибо она вся была тиха и скромна. Ему 51 и ей 26: заря и заря, – которые в жаркие летние дни встречаются.

– Веселей, – крикнул я.

Конь ослу не товарищ. Гриша – конь, а Феофан – осел. Серьезным тоном Гриша сказал:

– Я же к ним никогда не шел сам, и не привлекал: а когда они шли ко мне, то я брал.

И еще:

– Тут граница есть только одна и важная, чтобы кому-нибудь не выпало страдания.

– Чтобы от этого никому не было боли (я). Он как пятерней вцепился.

– Вот! Вот!

Новоселову этого нельзя понять. Но нельзя сказать, чтобы мир был ограничен Новоселовым.

... суть революции кажется в том, что «чиновник» был невыносим.,

Он был хладен, бездушен и даже просто перестал заботиться о государстве (цензура и нигилизм). «Нам – все равно, был бы исполнен формально закон».

Таким образом чиновник, из прежнего «служилого человека», из древнего «служилого человека», – превратился, побывав в университете, в гладкий штамп и мундир, без души и без совести.

В конце времен чиновники перестали «служить)4 своему Государю, «помогать своему Государю».

Это было оскорбительно...

Наконец они стали «помалу» и «втихомолку» продавать частицы России; немец и еврей стали «обходить чиновника» – и сам чиновник повис как рыбка «на золотой удочке». Стало совсем плохо. Государь совсем остался, один. Было не «средостение», а «измена». Ибо все уже чиновники читали «высокопоставленный» «Вестник Европы» зятя банкира и еврея, т. е. ели русский пирог с еврейским фаршем...

Потом пришел этот Витте из «международной» Одессы и женатый на еврейке. Без сомнения, были анонимные негласные пути, которыми евреи двигали Витте вперед, проводили его, показывали его, рекомендовали и защищали его. Вообще «закулисная история Витте» еще не раскрыта.

Витте справедливо не знал, чтó такое «консерватизм и либерализм», ибо это слишком почтенно. Он б. вообще циник, – далекое будущее России ему б. вовсе неинтересно. Ему подавай «сейчас» и «горяченькое», как всякому колонисту, чужеродцу и еврею.

(устал писать, да и не хочу)

... какая усталость. И вот чувствую, что – болел о другом, а придется скоро самому действительно скоро «закрыть трубу».

Через 4 года выплачу долг в банк. К 15 апреля было 12 700 (с десятками) р. Это – забота, но не очень. Наплевать.

Зачем жил? Не знаю. Все писал. Всю жизнь. Мысли. Вихрь чувств...

Ну, черт с ними.

Умру?

«Господи, я буду с Тобою». Господи, ведь я никогда не отходил (в 20 лет) от Тебя... От Иисуса я отходил, сомневался о Нем: но раз Он «Фому» не осудил, который Его видел и осязал, – не осужден буду за это и я.

Твердо сказано в самом Евангелии, что об Иисусе можно сомневаться и это не вменяется в грех.

Итак, от Бога я не отходил, ни одной минуты о Нем не колебался: и Он от меня не отойдет. Верю.

Что же еще?..

Дети? «Вышло», «оказалось», что все хорошие. Не притязательные, не хвастуны. Ни у кого склонности франтить. Ни одного ребенка с легкомыслием. Всем была трудна жизнь, учение, и все вышли серьезные...

«Мама» да...

«Друзья» и (теперь) «дружки» – в Москве, Одессе: да, да, да...

Все – милые, хорошие.

По письмам Кости Кудрявцева (недавно корректура) я вижу, до чего был хуже, «несноснее» своих товарищей. Я был именно «несносный», с занозиной, царапающийся, ругающийся. Это – отвратительно, и в тайне – в том лишь оправдание, что я их чрезвычайно любил и донес до старости память о них. Это определенное хорошее во мне.

Был ли я хороший человек? «Так себе». С фантазиями.

Ну, Бог с ними. Теперь – дело. Чтó я сделал.

Нельзя отрицать: родил множество новых мыслей.

Ну и шут с ними. Но главное?

Господи...

Что Ты спрашиваешь о снежинке, одной в высоте, которая несется, кружится, крутится, «забыта», «вспомнена», «видна», «не видна»...

И упадет. И растопчут. Или растает.

Господи – я жил.

Это хорошо.

Спасибо Тебе.

– Буду ли я читаем?

Я думаю, – вечно. Какая причина забыть? Никакой. «Добрый малый, который с нами беседует обо всем». Который есть «мы», который есть «один из нас».

В моем смирении – моя вечность.

Чтó я «ни над кем не поднялся» – обстоятельство, что я вечно сохраняюсь в океане людском.

И вечно кого-то утешу...

И вечно кому-то прошепчу на ухо...

Самое обыкновенное. Как я сидел и ковырял в носу. Это – вечное.

Хорошо.

И со мной будут помнить мою «мамочку»... Мою родную, мою близкую.

Как она капризничала. Как не умела отпирать замки. Как вечно прятала платок на дно сундука.

Что же будет? И я и мамочка – мы будем вечны.

Мы были (в сущности) милые люди, и мы будем милы людям.

Вот и хорошо.

Что же это такое? Египетская пирамида. «Здесь был человек». Но наподобие христианского храма. И пройдет человек и скажет: «Упокой, Господи, раба Твоего Василия и старицу (тогда она будет...)».

Нет, просто:

« – И рабу Божию Варвару».

Хорошо. Этот Гутенберг на что-нибудь пригодится.

Я умру угрюмо...

Я умру радостно...

Умру с гневами, которые, верно, и в час смерти не заглохнут в душе («революционеришки», «эти попы»)...

Но это не «я». Гнев – не я.

Уста бранятся, а сердце любит:

«Господь с вами» – вот земле и людям.

От Стаськи 1-го я услышал:

– НЕМО.

– Что? (я).

– Немо.

– Что??!!

Он сжал таинственно губы, отвернулся и пошел задумчиво вперед. На другой день:

– НЕМО.

– Да чтó, говори?!

– Под водой.

– Под водой??

– Ты дурак (он).

– Не понимаю.

Так же идет задумавшись дальше или в сторону. Он всегда б. в задумчивости. Сын инженера. Мать – худенькая, еле бегала на исповедь, заметно – ускальзывала на исповедь (теперь понимаю). Дома – молчалива, или – нет дома, и тогда Стася: – «Мать? Ушла, кажется, к исповеди».

Кроме Стаей 14 или 15 лет, в семье была сестра Зося, лет 9. Ни больше ни меньше. Раз у Алексеевских (отец инженер) жгли магниеву нитку. Были все Неловицкие. Должно быть, «елка» или что. Зося стояла, опершись локтем на стол. Я смотрел на нее: и мне казалось такой точеной красоты («как из слоновой кости») я и потом никогда не видал. От нее я услыхал 1-е польское слово: – ... почтового...

Стася подал ей молча почтовой бумаги, и она вышла. Тогда я догадался, что значит «почтовего».

Стася с ней не разговаривал. Презирал (девчонка). Притом она не интересовалась наукой.

Стася же весь ушел в познание природы, к чему примыкал «Немо», «Наутилус» и «25 000 верст под водой». Комната его всегда воняла квасцами, соляной кислотой, еще разными гадостями, и имелись трубки стеклянные и стеклянные блюдечки «для выпаривания». Да: была паяльная трубка, и в нее дули я и он. Но во всем этом был опытнее нас Алексеевский. У него была уже серная кислота, азотная кислота, минерады.

У меня минералов было больше всех. Не скрою: часть их я поворовал в гимназии (тогда уже «естественная история» была прекращена, а «коллекция» – шкаф деревянный со стеклом, даже 2, кажется, шкафа, – осталась). Так как мы восстановили естественные науки, то мне кажется, я даже невинно украл.

«Вымороченное имущество», и бери кто хочет. Я откуда-то достал книг и, «оставленный без обеда» за лень, – распорядился.

Мы разделили естественные науки: Стася взял физику, Алексеевский – химию, я – минералогию с кристаллографией, геологию и палеонтологию.

Клянусь Богом – до сих пор кое-что удержалось. Кое-что полезное, нужное, принесшее мне пользу в литературной и философской жизни. Гимназия же до «аттестата зрелости» вся была насыщена «естествознанием», и еще раз клянусь, что это было поучительно. С Лагранжом «я не нашел Бога в природе».

Любимейшее мое:

«Биографии знаменитейших астрономов, физиков и геометров» Франсуа Араго.

Гершель – «Популярная астрономия».

Ляйэль: «Древность человеческого рода».

(Раньше:)

«Физиологические письма» Карла Фохта.

Все это было изучено, прочитано, влюблено, и на нем «держалось мое миросозерцание», с которым я смотрел с презрением на наших классиков (все отвратительные донельзя).

Да: «миросозерцание». Разумеется, «умозаключения» я сам сделал.

Так мы набирались. К нам примкнул Петруша Поливанов – но не был прилежен. Кудрявцев посмеивался издали. Остафьев «ничего не мог». Мы втроем были самыми развитыми гимназистами, «наукообразными».

В гимназии же я безумно полюбил философию. «Самая интересная» (Льюис, – и еще разное, не помню).

И – историю. Конечно, философию истории. В III – IV – V кл. Бокль; в VI – Бентам и Милль (любимец), в VIII – Лекки («История рационализма в Европе»).

Мы читали, изучали, составляли рефераты и прочитывали в общем собрании «нашей маленькой Академии». Она была нисколько не хуже (теперь думаю) Петербургской с ее чиновниками и лестью высокопоставленным лицам («почетные академики»). У нас был энтузиазм, вера в науку и углубленное философское о ней размышление.

Письма милого Стаси и Алексеевского я сохранил, как и нашу общую карточку.

Квартира теплая, дрова недороги, капуста и картофель «нынешний год» хорошо родились: зачем же «нынешний год» я стану менять православие?

– Ни в коем случае.

Потому что «при нем» я могу благообразно умереть, благообразно женить сына, благообразно выдать замуж дочь. В случае болезни – исповедоваться, причаститься и даже особороваться (если умереть). И вообще получить многообразные прибавки к обыкновенному годовому существованию...

Да: – но это пока дрова недороги и есть где жить.

Православие в высшей степени приноровлено к среднему удовлетворительному состоянию. Как богатство – уже «начинают помышлять о католичестве»: – «Там живопись лучше». Или – о лютеранстве: «Там в каждом городе университет». Но православие в высшей степени приспособлено к капусте и картофелю. Без избытка и без недостатка.

Но уже едва с Запада стала грозить беда, как Петр начал ломать его: учредил Синод и обер-прокуроров, т. е. потянулся к штунде. Штунда – принцип, и необозримый. Штунда: рано встал, поздно лег, весь день в работе. После обеда – в часы обычного у русских сна – почитал прилежно Евангелие. Прилежно, но без волнения. Штунда – маленькая библиотечка в углу комнаты, пол хорошо выметен, дети прибраны и одеты, хозяин и хозяйка сыты, благообразны и скучны.

Штунда есть единственная опасность для православия. Католичество – не опасно, лютеранство – не опасно, но штунда?

Может быть.

Штунда – это «грозит Винавер в будущем». Ибо Винавер «производит все нужные реформы». В сущности, что такое Витте? В глубокой сущности вещей? Великий штундист.

В сущности, Русь разделяется и заключает внутренно в себе борьбу между:

– Витте.

– И старцем Гришею, полным художества, интереса и мудрости, но безграмотным.

Витте совсем тупой человек, но гениально и бурно делает. Не может не делать. Нельзя остановить. Спит и видит во сне дела.

Гриша гениален и живописен. Но воловодится с девицами и чужими женами, ничего «совершить» не хочет и не может, полон «памятью о божественном», понимает – зорьки, понимает – пляс, понимает красоту мира – сам красив.

Но гений Витте недостает ему и до колена. «Гриша – вся Русь». Да: но Витте

1) устроил казенные кабаки;

2) ввел золотые деньги;

3) завел торговые школы.

Этого совершенно не может сделать Гриша!!!!! Гриша вообще ничего не может делать, кроме как любить, молиться и раз семь на день сходить в «кабинет уединения».

Вся Русь.

... да, но пока растет капуста и картофель.

или

Предыдущая глава Следущая глава