Книги и учебники по философии

Собрание сочинений 1 - Розанов В.В.
Вдали от жилищ железные пальцы стискивают горло прохожему

Вдали от жилищ железные пальцы стискивают горло прохожему

Пустынно место. Но он надеется, кричит...

Храпит. Все тише, тише...

И замолк.

Многие окны в городке были отворены. И слышали. Но никто не пошевелился. Однако всем было совестно, что не вышел, не побежал, не помог...

А тот уже закоченел.

Всем было больно назавтра. Но вышел адвокат я сказал:

– Я говорю принцип, потому что я философ. Оставим подробности и факт, обратимся к идеям. В науке более и более устанавливается тезис, что «наказывать» значит «двоить» злодеяние. Кто из вас захочет выступить злодеем... бросить первый камень осуждения в несчастного, «ото-рый жмется на этой черной скамье, ожидая вашего приговора... и удвоить убийство? Тот убит. УЖЕ убит... Вдохнем. Но для чего же нам двоить вздох и около одной могилы, могилы УЖЕ и ничего с этим «уже» не поделаешь – выкапывать еще могилку для другого...

– Господа присяжные заседатели...

– Господа общество...

– Люди, братья, человеки...

– Ведь не так ли: зачем же около могилы вы будете выкапывать еще могилу и, проводив в землю один гроб, будете околачивать другой гроб... Мы не будем, вы не будете гробовщиками, во скажете со мной и с Шиллером:

Спящий в гробе мирно спи.

Жизнью пользуйся живущий.

Присяжные, люди и человеки почесались и сказали:

– Второго гроба не нужно. Отпустим вину «его по науке, по Христу и по нашей лени.

(русский, суд)

Адвокат пересчитал кредитки.

... отчего Пушкин не задумался в «Графе Нулине», что когда сей гость, знакомый и барин вошел ночью в спальню Анастасии Петровны (положим), которая на ночь становится просто «Настей», – ибо в постельке лежат просто русские «Насти», русские «Кати», «Надюши» и все милые наши «Святцы», с уменьшительными и ласкательными окончаниями, тó «Настя» вдруг закричала, затрепетала, созвала весь дом...

Что такое? Почему?

«Днем» она – Анастасия Петровна с мыслями. Ночью – просто растеньице, ни о чем не думающее, «вернувшееся к себе», растущее, – потеющее, когда жарко, и закутывающееся в одеяло, когда холодно. «Ничего особенного»...

И «ничего особенного» – так кричит, точно случился пожар.

«Да в чем дело?»

– Там она общественная. Здесь космогоническая. Там – небесная. «Ложась в постельку», каждая женщина обращается в звездочку и куда-то улетает. Куда? К Богу или, что то же, – в туманы своей души, в неясность своей души...

... тó молитву шепчет, то имя мужа, который еще не вернулся, «и где-то он сейчас?»...

... как дети? здоровье их? и будет ли у них удача в ученье.

Все – священные мысли, «священное писание», которое есть у каждого свое.

... «денег хватило бы на месяц».

Разве это тó, что рассуждение с гостем о том, чтó написал Максим Ковалевский в последней книжке «Вестника Европы», или на что сердится Мякотин, или как описал луну Короленко.

Но не это, не «туманы» ее головы священны. Она сама. Вся тепленькая. Согрелась в одеяле. Ноги подвела к животу. Ладонь заложила под голову. Волосы распущены или чепчик. Совсем ребеночек. И ребячьи мысли, ребячья голова.

Теперь она совсем милая, «только своя» или «мужья» («мужина» – по-новгородскому (доселе) говору, т. е. «мужичка»)... В постельке все мы «мужички» – «мужики», – без костюмов, орденов и чинов.

«Вот где возвращается к нам человеческое достоинство». Увы, – днем столь помятое.

Ах... хороша ночь. Священная ночь. День умер. Базар закрылся.

Теперь – Бог и человек.

И теперь они чувствуют друг друга. Бог слышит молитву человека, человеку хочется молиться.

Вдруг во все это влез Нулин? С бакенбардами, чином и претензиями. Конечно – поленом.

Вот чего недоговорил Пушкин. А знал это, знал лучше всякого.

Вот что:

– надо издать закон о неоскорблении любви.

Боже: какие ужасные истории. Это значит «отнятие имущества» перед отнятием, разорением, растоптанием сапогами женской чести, женского достоинства, женской славы – ибо чем славится женщина как не любовью: потому что, поднявшись стыдливо с земли и оглядывая мир, она естественно доверчиво смотрит на него и видит везде счастье и любовь...

... как сама.

Ктó же судит не «по себе». Весь мир судит по себе («мир есть мое представление»)...

... и вот подходит к нему дьявол. Прожженый. Который, кривя медные губы, принимаемые женщиной за улыбку ангела, – говорит ей слова, вычитанные из альманаха Арцыбашева и которые, не читав сего знаменитого альманаха, она считает подлинною поэзиею, – ведет ее к Алтарю, назначает свидание при луне, указывает тропинку в сад...

Дитя всему доверяет...

Дитя ничего не знает...

Позвольте: нас раздражает даже басня

Мышонок, не видавший света,

Попал было в беду.

И мы так рады, что закричавший вовремя петух спас его от кота. Как же можно допустить, чтобы в цивилизации, в стройном государстве, везде стояли коты и поджидали мышонков. А женщина – мышонок ли? Отнятие 100 р., 1000 рублей «преследуется законом»: как же можно без суда и осуждения оставлять, когда крадется высшее самой жизни – счастье? Ибо чтó такое «жизнь» без «счастья».

« – Пусть сама себя бережет».

Позвольте: ведь не говорите же вы, чтобы капиталист «сам берег имущество от вора», и не говорите, чтобы «храм сам берег свои святыни»: отчего же только дары любви и возраста вы кинули на расхищение:

– Бери кому нужно, если она сама не хранит.

Нет, добрый и милый Шерл. Хол., вылезай на защиту любви, – как ты уже преследовал раньше отнятые жизни и имущества.

(«сильная драма» кинематографа: «Злодей около счастья любви») (посвящаю чистейшей девушке, которая полупрошептала, полусказала: «вы не осудите меня?»)

Конечно, это не «суду присяжных» подлежит и не «кассационному департаменту Сената»: а «судить» должны 3 возраста: 1) невинный, 2) зрелый и 3) старый. Мужской и женский. Пусть всех 12: 2 девушки и 2 юноши, 2 женатых и 2 замужних, 2 деда и 2 бабки.

Вот.

или

Предыдущая глава Следущая глава