Книги и учебники по философии

Собрание сочинений 1 - Розанов В.В.
Тот, кто смотрит в микроскоп, не видит того, что видно в телескоп

Тот, кто смотрит в микроскоп, не видит того, что видно в телескоп

а кто видит в телескоп, не замечает того, что лежит на «предметном стеклышке» микроскопа...

Вот расхождение Глеба Успенского и Клейнмихеля...

русского общества и правительства...

Зрение правительства – телескопическое. И должно быть таким («иначе все погибло»). Он видит лес и говорит: «Срубить». Или – «насадить». Т. е. Клейнмихель видит. Он (с нашей точки зрения) дурак, но – бронзовой, литой дуростью. Он «круглый», и его не ущипнешь.

Но «этой березоньки» он не видит. И алого цветочка под нею.

Белую березу заломали.

Охотнички выбегали...

Всего этого Клейнмихель НЕ СЛЫШИТ.

И тем жив, что не слышит (иначе бы «растворился», «разнежился»). Ему и не нужно слышать это. Но и Успенский не слышит:

Стройся, ко-ман-да- á!!!

И тоже ему не надо слышать, иначе бы он не запел песни, не закурил папироски. А папироска – хороша:

Закурил бы, – нет бумажки.

Полюбил бы, – нет милашки.

Но Бог сотворил и лист и цветок...

И еще цветок, и опять лист.

И песню. И команду.

Клейнмихеля и Успенского.

Будем все любить. Помолимся и будем все любить.

... да! да! да! Переворот бóльший, чем совершил Аристотель «Органоном» и Бэкон через «Novum Organum»: что из этого места текут ощущения, волнения, возбуждения, идеи...

... что оно рождает самый дух...

А остальное – «причесачка».

Поджимаем губки. Величественно взглядываем. «Ведем себя». Церемонно говорим с гостьми...

А ушли они – и мы опять «об этом».

И до гостей нам дела нет, а до «этого»...

Лафа или не лафа, а – так.

Тó, чтó здесь написал Розанов, и сказал тот, кто в вечер дня, как заснул Авраам, посетил его и тайно шепнул:

ОБРЕЖЬСЯ.

«И нашел мрак и ужас великий на Авраама».

Вот такой-то «ужас и мрак великий» должен найти теперь на А. И. Заозерского, когда он никак не хотел этому поверить.

... я и сам пережил тогда, остановясь на висячем мостике, близ Контроля, на Мойке, этот «мрак и ужас великий», когда подумал: «Попробуем посмотреть с этой стороны».

Я остановился на мостике: «Если соединить пуповиною (трубочка с движущимся туда или сюда содержимым по ней) это место и небо, семя наше и небо, то ведь будет:

а) если семя польется на небо (в идеях, метафизически), то правда оно загрязнит его (я так еще тогда думал) и все погибнет – честь, законы, мораль, Бог и боги...

Но ведь этого НЕ НАДО. Зачем это?

Можно наоборот: пусть небо (через эту пуповину, через трубочку польется сюда: и тогда... Тогда... Тогда...

У меня как сыпались звезды из глаз... т. е. искры... Тогда: – ПРЕОБРАЖЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА.

Тогда на него не надо будет наматывать морали, законов, предписаний...

ибо он станет выходить из «семени с Богом», из семени «просвещенного», благоустроенного, – из «святого семени»...

Уста шептали, а в сердце была тоска. Ужасная. «Что я делаю?» Именно «мрак и ужас великий»...

«Со службы» (жел. дор. департамент) я переходил в другие помещения Контроля и, «открыв» там большие залы и коридоры, ходил по ним. взад и вперед и мучился, мучился...

«Страшно»... (посмотреть «с этой стороны»).

– Господи, что же я отрекаюсь от русских...

– Что же я отрекаюсь от Православной веры. Где мнится, что все это – свиное и грязное, плод слабости человеческой, плод недостоинства человеческого...

... Чтó же? Что же?..

– О, Господи: и никто не научит.

Потом на «верхотурье» (дешевле) еду на паровой конке в Лесной. Там Таня и мама. Тане – год, 1 1/2. Мама у плиты. «На дачу» снисходительно Афанасий отпустил 90 р., и на 90 р. наняли. Для спасения Тани.

Сижу: и, «уже подъезжая» к Лесному, ветви дерев, протянувшиеся ветвями из садов, касались иногда плеч и лица... (не больно, чуть-чуть). И почему-то птички. И как шепот:

– Спаси нас. Спаси и защити (т. е. наше плодородие).

– Сохрани нас. Сохрани. Заговори. Заговори.

Мне представилось – «Вся Природа» в каком-то страхе просит меня «выступить», «начать говорить», – точно и ее «объял ужас и мрак великий», но уже с другой вовсе стороны, обратной:

«Надо бы у вас все это обстричь». «А то ведь романы для этого и п. ч. это ЕСТЬ. А этому вовсе НЕ НАДО БЫТЬ. Вот мы это обстрижем, – и станете тамбовскими менялами, копить денежку, а не порхать по лесам и полям, щебеча звонкие песенки, но в сущности потому щебеча и с тем заключением в результате, чтобы сесть друг на дружку и, затрепетав всем тельцем, излить семя из него в нее...

Потом – яичко.

Потом – гнездышко.

Птенцы...

Самец приносит корма самке...

Как я – маме и Тане.

«Но ведь у меня хорошо. Почему же у птицы худо? А если, с другой стороны, у птиц хорошо, то у меня...

У меня...

У меня...

Кто говорит «не хорошо». И у одних христиан, почему-то у них только одних, пусть и изредка, но дети убиваются тоскующими роженицами... (это к Флоренскому слово). Почему-то у них только: не у «проклятых» жидов, не у «поганых» сарацин, а –

у прекрасного, доброго православного народа...

(устал писать)

... несомненно, что это просто небрежность. «Не хочу смотреть», «не интересно слушать», – а интересно даже играть в преферанс по 15 коп.

Посмотрите, как одним VOLO был подсечен % выше 12. Казалось бы, частное дело, и какое дело вмешиваться в долги промотавшихся барчуков. Да и «барчуки»-то м. б. и не интересны, а важен в цивилизации РУБЛЬ.

Ну, а – РЕБЕНОК в сáмой цивилизации и наконец самой цивилизации нисколько не интересен, девушки никому не интересны, «ложесна разверстые» – только «плюнуть на них», и посему

– Играем по 15 к. в винт...

– Бросил девушку!!! бросил ужасный Стирфорс в «Дав. Копп. », еще в каком-то польском романе так бросил, что новорожденного, нагнувшись над выгребною ямою, мать утопила ротиком в испражнениях...

– Ой! ой! ой! О! о! о!..

– Играем по 15 к.

– Демоны, демоны: да скажите же

NOLO

об этом, законодательное «nolo», и что побивается камнями всякий мужчина, «познавший девушку», доведший ее до беременности и затем ее кинувший... Молчание.

... есть роковые фамилии, с которыми «ничего не поделаешь». И не может выйти никакой биографии и красивой деятельности или положения. «Шарапов». Чтó с ним делать. Он обречен, был вечно оставаться смешным, недостаточным, стоящим не на своих ногах, кем-то «вторым» при более видном и умном человеке. Вечно «тереться около кого-то» и вообще быть «тенями» и «перебеганиями» около чего-то, что есть «одно» и «значительно».

И вот он издавал ряд журналов, и никому они были не нужны, был «писателем» и ни на кого не влиял, – «шумел», и все чувствовали, что это шум, а не смысл.

Ходил, бегал и как будто не жил.

Как будто его не было.

Это – Шарапов. И оттого все случилось, что такой странный звук. Точно «шаркает» о кого-то, обо что-то, об Витте, о печку: и Витте – есть, печка – есть, а «что шаркается» – не видно, не знается и не помнится.

(на обороте транспаранта)

«... скромность-то, я думаю, уже увы»...

И лицо осветилось улыбкой, – той тихой и милой улыбкой, которая была вся воплощенная скромность.

(28 апреля)

... попов можно и колотить. Очень просто. Приговаривая:

– Чтó же, какими текстами вы докажете, что Христос завещал вам быть фарисеями и книжниками? Что он завещал вам «председательствовать в заседаниях»? подставил вам кресло, – положил перед каждым карандаш и бумагу, сказав: «Пиши свое мнение, подавай свой голос». Что ли он завещал вам накидываться на детей, на девушек «с животом», нарекомых блудниц и всяких мытарей житейских. Вот что об этом Филевский скажет, что скажет Дроздов, – «с мытарями и грешницами не сидящие».

Чтобы он завещал вам хранить одно свое слово, переплетая его в золото и каменья, а пример свой забыть: и вы тем шествуете не по стопам Христа, а по стопам Азефа и Каиафы, если еще не Ирода и Иуды. Вы в значительной степени «предали» слово Христово, малодушно, леностно и трусливо. Мертвых вы «украшаете» и над ними плачете: а о живом – никогда, и от живого только «отнекиваетесь».

И так поговорив и потрепав, все-таки потом надо поцеловать их и поклониться им.

Ибо хотя девять талантов они потеряли, – из десяти, данных им, – но все-таки один сохранили.

Учат бессмертию души и Вечной Жизни.

или

Предыдущая глава Следущая глава