Книги и учебники по философии

Философия и зеркало природы - Ричард Рорти
6. ДУАЛИЗМ И „УМСТВЕННОЕ ВЕЩЕСТВО"

Я могу подытожить содержание предыдущего раздела, сказав, что представление о „разделении ума и тела" может значить разные вещи, и это доказывается различными философскими аргументами, до и после Декарта. Гилеморфная эпистемология, которая рассмат­ривает постижение универсалий конкретизированным проявлением в разуме человека того, что конкретизируется лягушкой в ее живом теле, благодаря подъему математической физики была заменена струк­турой законопорядка (law-event), которая объясняла лягушачность как просто „номинальную" сущность. Поэтому понятие разума как способности постижения универсалий не было доступно для исполь­зования в качестве посылки в доказательстве того, что ум отличен от тела. Если бы можно было найти понятие, определяющее, что значит „существовать отличным от телесного существования образом", оно служило бы разграничению спазм кишечника и соответствующего ощущения в уме.

Я предполагал, что единственным критерием, который мог бы провести такое разделение, была неоспоримость, то есть близость к Внутреннему Глазу, которая позволяет Декарту сказать (в предло­жении, которое удивило бы Изабеллу и античность), что „ничто не может быть воспринято мною с большей легкостью и очевидностью, нежели мой ум"34. Но это может показаться странным, так как явным картезианским кандидатом для такого различения должна быть не­протяженность. Декарт вновь и вновь настаивает на том, что мы можем отделить ум от „протяженной субстанции", тем самым полагая его непротяженной субстанцией. Далее, первый и наиболее важный с точки зрения здравого смысла отпор, который получают современные философы, полагающие, что боль может быть отождествлена с про­цессами в мозге, исходит прямо от Декарта: а именно боль „в" ампутированной конечности непротяженна. Аргументируется это так: если бы она имела какую-то пространственную локализацию, она была бы в руке, но так как руки нет, боль должна быть совсем иного онтологического сорта. Философы все еще настаивают на том, что „нет никакого смысла локализовывать мысль в некотором месте внутри вашего тела"35, и они стремятся приписать это прозрение Декарту. Но, как я уже говорил в разделе 2 выше, мы едва ли могли бы полагать мысль или боль вещью (единичностью, отличной от человека, а не состоянием человека), которая не локализуема, если

34 Этот пассаж (Декарт. Т. 2. С. 28) связан с восхитительным нелогичным выводом поп sequitur в примере с куском воска во Втором размышлении: так как даже тела известны „proprie" не через чувства или воображение, но только посредством разума, ясно, что nihil facilius aut identius mea mente posse a me percipi (Alquie, II, 192: Haldane and Ross, I, 157). Аргумент опирается на смешение cogito как доказательства моего существования и как изоляции моей сущности.

35 Jerome Shaffer, Philosophy of Mind (Englewood Cliffs, N.J., 1968), p. 48; cf. Norman Malcolm, „Scientific Materialism and the Identity Theory", Dialogue 3 (1964), 115—125.

 

бы мы уже не имели понятия непротяженной субстанции, частью которой она могла бы быть. Никакая интуиция, по которой боль и мысль непротяженны, не предшествует аргументу в пользу картезиан­ского понятия ума как отдельной (непространственной) субстанции или не может служить основанием для такого аргумента. Однако гораздо больше следует сказать по поводу того, как понятие „непро­тяженной субстанции" и, таким образом, „умственного вещества" появилось в философии и, значит, о том, почему современная фи­лософия ума обнаруживает, что говорит скорее о боли и верах, нежели о людях, имеющих боль или веры. Дальнейшее обсуждение сделает яснее, я надеюсь, насколько отличен картезианский дуализм от „дуализма", фигурирующего в современных дискуссиях.

Мы должны иметь в виду, что непротяженная субстанция, которую Кант и Стросон отвергают как противоречивое понятие, было пред­ставлением XVII века, и те странные вещи, которые случились тогда с понятием „субстанция", стали общеизвестным фактом интеллек­туальной истории. Для Аристотеля, и даже еще для Аквинского, парадигмой субстанции был индивидуальный человек или лягушка. Отчлененные части человека или лягушки, подобно комьям грязи или ведру воды, — неясные пограничные случаи — были „способны к отдельному существованию" в одном смысле (пространственное существование), но они не имели функционального единства или „природы", которые должны иметься у собственно субстанции. Арис­тотель, которого беспокоили такие случаи, имел обыкновение отметать их как „чистые потенции" — ни как случайности, типа цвета лягушки, ни как собственно актуальности, подобно живой, прыгающей лягуш­ке36. Декарт претендовал на то, что использует „отдельные суб­станции" в том стандартном смысле, что они „способны к отдельному существованию", но он не имел в виду пространственного отделения или функционального единства37. Он имел в виду что-то вроде „спо­собности всего остального исчезать [или быть „выброшенным из головы" ] и все же быть где-то рядом"38. Это определение „способности

36 См.: Метафизика. 1040b, 5—10 по поводу частей (животных). Я обсуждаю расхождения между аристотелевскими критериями субстанции — „отдельным суще­ствованием" и „единством" — в работе „Genus as Matter", in Exegesis and Argument: Studies in Greek Philosophy in Honor of Gregory Vlastos, ed. Edward N. Lee et al. (Dordrecht, 1973).

37 Декарт полагал, что человеческая рука, отделенная от тела или не отделенная, является превосходным примером субстанции. См. Четвертый ответ, где он говорит, что смысл, в котором рука представляет „неполную субстанцию", не является важным, а является просто вопросом „отсутствия целого, отличного от любой другой вещи" (en un autre sens on les peut appeler incompletes, поп qu'elles aient rien d'incomplet en tant qu'elles sont des substances, mais seulement en tant qu'elles se rapportent a quelqu'autre substance avec laquelle elles composent un tout par soi et distinct de tout autre). Есть, однако, некоторое несовпадение между взглядом Декарта о том, что любая материальная вещь (рука, пылинка) есть субстанция, и понятием (явным у Спинозы), что эти вещи есть только модусы большей субстанции (например, материи-в-целом).

38 Это определение приносит Декарту некоторые осложнения, поскольку оно предполагает спинозовский взгляд, согласно которому Бог, от которого должны зависеть

 

к отдельному существованию" соответствует Единому, платоновским Идеям, аристотелевским Неподвижным Двигателям, но почти ничему больше. При таком определении неудивительно, что существующими должны были оказаться, самое большее, только три субстанции — Бог, ум и материя. Неудивительно также и то, что Мальбранш и Беркли должны были иметь сомнения относительно третьего кандида­та, а Спиноза — относительно второго и третьего сразу. Аристотелю не приходило в голову считать, что лягушки, звезды и люди являются просто различными акциденциями одной большой субстанции, просто на том основании, что если мы вообразим все другие тела в мире уничтоженными (например, землю и воздух), едва ли можно вооб­разить, что лягушки и люди могут выжить. Но как раз это понятие одной большой субстанции оказалось необходимым для „философского обоснования" галилеевской механики, в то время как традиционные гилеморфные объяснения осыпались насмешками39. Когда материя-как-все-атомы (или вихри)-сложенные-вместе заменила материю-как-потенциальность, она была повышена до звания субстанции (поглотив в себя все старые нечеловеческие аристотелевские субстанции) и ос­тавила только аристотелевскую „чистую актуальность" (νους, который есть Неподвижные Двигатели и не может быть отличным от „от­делимого" νους, в индивидуальном человеке) как возможного со­перника в этом ранге40.

Нынешние наследники картезианского различения ума и материи потеряли контакт с понятием „субстанции", как оно определялось в XVII веке. Понятие существования a se никогда не было доступно профанам, а Кант умудрился сделать его недоступным даже про­фессиональным философам. Поэтому когда мы соглашаемся с утвер­ждением, что есть явное различие между категорией вещей, которые могут существовать в пространстве, и другой категорией вещей, ко­торые этого не могут, мы отнюдь не соглашаемся с декартовским утверждением, что ум и материя являются различными сущностями,

все вещи, есть единственная субстанция. Эта проблема обсуждается в работе L. J. Beck, The Metaphysics of Descartes (Oxford, 1965), p. ПО, где говорится: „кажущаяся непоследовательность в использовании слова substantia, или даже res, для обозначения „Я" (self) в Cogito, возникает в немалой степени благодаря попытке влить новое вино в старые меха, выразить картезианскую доктрину на техническом языке схоластов".

39 См.: Е. A. Burtt, Metaphysical Foundations of Modern Physical Science (Garden City, New York, 1955), ch. IV. На стр. 117 Берт говорит, „Фактом является то, и это чрезвычайно важно для нашего исследования, что действительным критерием для Декарта была не непрерывность (permanence), а возможность математической трактовки. В случае Декарта, как и Галилея, весь ход его мысли со времен ранних исследований подвели его к мнению, что мы знаем объекты только в терминах математики". Результирующее различие первичных и вторичных качеств обеспечивает мотив для рассмотрения аристотелевских субстанций просто в качестве модусов res extensa.

40 См.: Четвертый ответ, где Декарт говорит, что „concevoir pleinement" и „concevoir que c'est une chose complete" являются синонимами, обстоятельство, которое, как он полагает, поможет объяснить, каким образом мы обнаруживаем, что душа и тело — это две различные субстанции.

 

„которые в своем существовании не зависят от чего-либо еще". Многие современные философы, считающие, что бессмысленно го­ворить о локализации боли или мысли, тем не менее, настаивают, с разрешения Декарта, на том, что поток сознания невозможно вообразить без тела. Такие философы предпочитают считать мен­тальные сущности состояниями человека, а не „кусочками призрач­ного вещества", и допускают, что нелокализуемость имеет, скорее, статус прилагательного состояния, а не какого-то аксессуара опреде­ленных единичных вещей. Так как сложение человека, его личность, вес, веселость, шарм не могут быть пришпилены где-нибудь в про­странстве, почему же такое может считаться в отношении вер и желаний? Поэтому кажется вполне правдоподобным, что прозрение Декарта было просто осознанием различия между, с одной стороны, частями человека или состоянием этих частей (например, спазмами кишечника) и, с другой стороны, определенными состояниями всего человека, неверно установленным в испорченном схоластическом сло­варе в виде различения „субстанций".

Это объяснение того, каково значение утверждения о непротя­женности ума, дает нам удобный способ одновременного установления и разрешения одной проблемы соотношения ума и тела. Потому что мало кого волнует онтологическая пропасть между тем, что обозна­чается именами, и тем, что обозначается прилагательными. Однако, подобно многим бихевиористским решениям проблемы соотношения ума и тела, это решение сталкивается с трудностями в случае мыслей и сырых ощущений, которые являются событиями в противополож­ность диспозициям. Легче рассматривать веры, желания и настроения как (прибегая к терминологии Райла) „свойства рассудка и харак­тера", которые требуют в качестве субстрата не нематериального посредника, а только самого человека. Гораздо труднее думать подоб­ным же образом о сырых ощущениях, ментальных образах и мыслях41. Они рассматриваются как некоторый невещественный поток сознания, невидимо и неосязаемо бегущий через расщелины мозга; такое пред­положение делается, вероятно, по той причине, что так естественно считать их вещами, а не состояниями вещей. Поэтому современные философы, возвращаясь к аристотелевскому и обыденному (vulgar) пониманию „вещи" вместо декартовского утонченного и экстрава­гантного понятия субстанции, склонны к проведению черты между Аристотелем и Декартом. То есть они полагают, что Аристотель отрицал  некоторые  единичные  вещи  —  например,  боль  и сырые

41 Этот взгляд защищался в различных вариантах Хэмпшайром (Hampshire), Ос­тином (Austin) и Айером (Ауег) в их обзорах работы Райла — Ryle, The Concept of Mind, перепечатанных в Ryle: A Collection of Critical Essays, ed. O.P.Wood and George Pitcher (Garden City, New York, 1970). По поводу распространения методов Райла на восприятия и ассоциативные сырые ощущения см. работу Питчера — Pitcher, A Theory of Perception. О восприятиях как диспозициях к вере, а также обсуждение „прила­гательного материализма" см. в работе Корнмена — James Cornman, Materialism and Sensations (New Haven, 1971). См. также Р. Рорти — R. Rorty, „Incorrigibility as the Mark of the Mental", Journal of Philosophy 67  (1970), 406—409.

 

ощущения, — в то время как Декарт необоснованно брал их в качестве акциденций одной большой непротяженной субстанции, точ­но так же, как он брал лягушек и атомы в качестве случайных (accidental) конфигураций одной большой протяженной субстанции, называемой Материей. Это позволяет современным философам го­ворить о ментальных сущностях без души и, таким образом, не быть преследуемыми Человеком-невидимкой религиозной веры (понятие, которое они вычитали у Декарта — и не без некоторого одобрения со стороны самого Декарта).

Этот дуализм, основанный на „отдельном от тела существова­нии", — дуализм уже четвертого сорта — совершенно отличен от дуализма человека и его духа (ghost), или человека и его аристоте­левского пассивного разума, или дуализма res cogitans и res extensa. Но это также частичный дуализм — столь же частичный, в равно противоположном направлении, как и античный дуализм. В то время как древние рассматривали в качестве „отдельно существующей" только постигающую-универсалии часть субстанции, современные ду­алисты (уступая Райлу в рассмотрении вер, желаний и тому подобных вещей в качестве способов разговора о диспозициях) берут в качестве „отдельно существующих" только событийно-подобных кандидатов на ментальность. В то время как, например, томисты обвиняют Декарта в беспочвенном предположении чувства невещественности, которое является прерогативой только лишь разума, современные дуалисты обвиняют его в беспочвенном предположении способности к математическому познанию и решениям относительно бестелесной (невещественной) вещности (thinghood), относящейся к боли, вос­поминаниям и случайным мыслям. Для древних ум был явно способен к отдельному существованию, когда он размышлял над неизменным и сам был неизменным. Для современных же философов он явно способен к отдельному существованию, когда он представляет цве­тущую и жужжащую смесь сырых ощущений42. Кто бы ни был прав, ясно, что ни античные, ни современные философы не разделяют декартовского „ясного и отчетливого восприятия" отделимости всех вещей, которые были огульно собраны им в кучу под названием „мышление".

Единственное улучшение Декартом гомеровского понятия Чело­века-невидимки состояло в лишении незваного гостя гуманоидной формы. Помещая незваных гостей в более сложным образом опо­знаваемые тела, он сделал их более философскими. Они являются более философскими по той причине, что, подобно νους, Аристотеля и Зеркальной Сущности Изабеллы, они больше не были туманными гомункулами, а были скорее неизобразимыми сущностями. Поскольку

42 „В то время как для Платона парадигмой активности души были рациональные мысли, в современных философских дискуссиях в качестве типичных образцов мен­тальных событий фигурируют такие низкие события, как почесывания, зубная боль, острые боли" (Jaegwon Kim, „Materialism and Criteria of Mental", Synthèse 22 [1971], 336).

 

занятие философией состоит в том, чтобы иметь дело с невидимым и неслышимым, непротяженная субстанция XVII века и современные нелокализуемые мысли и чувства рассматриваются как более фило­софски респектабельные, нежели призраки, о покое которых молятся верующие. Но современные философы, модернизируя Декарта, могут быть дуалистами без того, чтобы их дуализм влиял хоть каким-то образом на человеческие интересы, или вмешивался хоть как-то в науку, или поддерживал религию. Пока дуализм сводится к простому настоянию на том, что боли и мысли не имеют определенного места, в нем нет ничего, что опиралось бы на различение ума и тела.

Позволю напомнить читателю ход моей мысли в этой главе. В разделах 1 и 2 я аргументировал, что мы не можем придать какой-либо смысл понятию „ментальных сущностей" как сущностей онтологи­чески отдельного вида, без привлечения понятия „феноменальных сущностей", таких как боли, сущностей, чье существование исчер­пывается одним свойством, например болезненностью. Я утверждал, что реальная проблема заключается не в том, чтобы отречься от таких гипостазированных универсалий, но в том, чтобы объяснить, почему их воспринимают серьезно и почему они существенно связаны с дискуссиями о природе личности (personhood) и разума. Я надеюсь, что из разделов 3—6 становится понятной идея того, как можно ответить на эти исторические вопросы (хотя я прекрасно понимаю, что в моем изложении есть значительные пробелы). Мой ответ на вопрос — „Почему мы склонны сваливать в одну кучу интенциональное и феноменальное?" — заключается в том, что Декарт исполь­зовал для заполнения пропасти между ними понятие „непоправимо познанное". Поэтому я вынужден проявить свою антикартезианскую, виттгенштейновскую позицию по поводу природы „нашего приви­легированного доступа к ментальному". В следующей главе, следо­вательно, я оставлю в стороне личность и разум и займусь ис­ключительно сознанием. Я постараюсь показать, что признанная метафизической „проблема сознания" представляет не больше и не меньше, как эпистемологическую „проблему привилегированного до­ступа", и что как только это будет понято, вопросы о дуализме как противоположности материализма потеряют всякий интерес.

или

Предыдущая глава Следущая глава