Книги и учебники по философии

Философия и зеркало природы - Ричард Рорти
ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Ричард Рорти занимает особое место в современной философии. Долгое время до выхода в 1979 г. книги „Философия и зеркало природы" он был известен как видный специалист в области фи­лософии ума и принадлежал к аналитическому направлению амери­канской философии. В частности, он был влиятельным защитником так называемого элиминативного материализма. Появление же „Фило­софии и зеркала природы" ознаменовало радикальный поворот в его творчестве. Рорти предстал в этой книге как критик самой идеи „теории познания" и, как следствие, самой философии, рассматрива­емой как отличное от других частей культуры и науки профессиональ­ное исследование, которое в основе своей имеет эпистемологические вопросы. Рорти больше, чем кто-либо другой, сделал для распрост­ранения ныне широко известного лозунга о „смерти эпистемологии".

Неудивительно, что книга встретила самые противоречивые от­клики. Они варьировались от восторженного приема до откровенной враждебности. Как бы то ни было, „Философия и зеркало природы" стала одной из самых известных, читаемых, комментируемых, кри­тикуемых и превозносимых книг у нынешней философской читатель­ской публики. И не только у нее. Имя Р. Рорти весьма популярно в среде лингвистов, литературных критиков, теоретиков культуры, т. е. представителей тех отраслей культуры, с которыми философия вечно не может поделить территорию проблематики и над которыми она пытается все время встать в качестве верховного судьи в вопросах природы человеческого разума.

Одним словом, читателю предлагается одна из тех книг, которые в течение последних полутора десятка лет предстают, по выражению видного американского философа Н. Решера, „читательскими вер­шинами" в философском литературном массиве. Кстати, в своем обзоре современной американской философии на 1993 г. он относит к числу таких вершин еще три книги: „Слово и объект" В. Куайна, „Структуру научных революций" Т. Куна, „Теорию справедливости" Дж. Ролза1, отмечая, что Р. Рорти возглавляет индекс цитируемости в области философии.

Ролз Дж. Теория справедливости / Пер. В. Целищева. Новосибирск: Изд-во НГУ, 1995.

ix

Традиционно принято предварять русские переводы зарубежных философских книг пространными предисловиями, в которых часто в сжатом виде пересказывается содержание книги с претензией на анализ и указание ошибок автора. С моей точки зрения, подобное предприятие весьма подходит под афоризм Карела Чапека: „Критик говорит, что писатель пишет не так, как написал бы критик, если бы он умел". Больше того, когда имеешь дело с книгой значительного масштаба, каковой является книга Рорти, следует понимать, что она будет интересовать читателей значительно дольше, чем продиктован­ные конъюнктурой критические замечания предисловий, которые бу­дут читаться в будущем с сознанием неуместности торопливых мнений. Я полагаю, что читатель хорошо знаком с подобного рода пре­дисловиями и знает им цену. Вот почему я решил ограничиться весьма кратким вступительным словом, прекрасно осознавая в то же время, что книга Ричарда Рорти чрезвычайно трудна и вообще-то нуждается в том, чтобы представить ее основную идею русскоязыч­ному читателю. Но предвидя, что творчество Рорти, наверняка, скоро станет предметом философских дискуссий в нашей литературе, осо­бенно с предстоящим выходом на русском языке других его книг (в частности, книги „Контингентность, ирония и солидарность"2), я посчитал ненужным предварять эту дискуссию. В любом случае, обстоятельное участие в таком критическом разговоре уместно, лишь когда книга становится доступной философскому сообществу, веду­щему, по выражению М. Оукшотта, „разговор человечества".

Провозглашенный многими философами тезис о „кончине эписте­мологии" нашел в книге Рорти наиболее полное и отчетливое выра­жение. В ней представлен комплексный историко-объяснительный аргумент в поддержку тезиса, что эпистемология занимается не веч­ными вопросами, возникающими по мере того, как они становятся предметом размышления, а проблемами, которые являются скорее продуктом исторически случайного совпадения идей. Возникновение эпистемологии связано с переопределением Декартом понятия „ума" как нечто такого, к чему каждый обладатель ума имеет привилеги­рованный доступ; с предположением Локка, что при исследовании картезианского ума мы можем определить сферу и границы челове­ческого познания; с тезисом Канта, что поскольку все эмпирически познаваемые объекты, как „внешние", так и „внутренние", обус­ловлены нашей познавательной способностью, мы имеем априорное познание черт, необходимо присущих миру, как мы его знаем. Куль­минацией этого развития является идея неэмпирической дисциплины, определяющей когнитивный статус всех других форм дискурса, — науки, морали, искусства или религии — в соответствии с тем, насколько хорошо они репрезентируют реальность, если они вообще что-то репрезентируют.

2 Выходит в 1996 г. в издательстве „Гнозис", пер. Р. Хестанова под ред. В. Це­лищева.

 

Подобного рода критический подход к европейской философии, < начавшейся с Декарта, свойственен многим представителям так на­зываемой „континентальной философии". Известно, что по большому счету современная западная философия разделена на два направ­ления — „аналитическую философию" и „континентальную филосо­фию". Методы, стиль, предмет исследования и многое другое, что составляет суть философских исследований, понимаются представите­лями этих двух направлений столь различно, что в некотором смысле между ними разверзлась пропасть, усугубляемая их „географической отдаленностью", — аналитическая философия исповедуется в Велико­британии и США, а „континентальная" — в Германии, Франции и Италии. (Следует отметить, что географический принцип деления на аналитических и „континентальных" философов является в лучшем случае эвристическим, поскольку, как известно, само аналитическое направление родилось в значительной степени благодаря усилиям „континентальных" философов Вены и Берлина — Виттгенштейна, Карнапа, Поппера, Рейхенбаха и др.). Поэтому не случайно, что „героями" всего творчества Рорти являются многие фигуры „конти­нентальной" философии разных лет — Ф. Ницше, М. Хайдеггер, Ж. Деррида, поздний Виттгенштейн. В своей статье „Современная философия в Америке" 1982 г. Р. Рорти дает ответ на вопрос, широко дебатировавшийся в аналитической философии Америки, — стоит ли тщательно преподавать „континентального" философа Гегеля — ответ, который в значительной степени определил место самого Рорти в современной философии как мыслителя, перекинувшего мост от ана­литической философии к „континентальной". Правда, многие считают его „перебежчиком" из одного лагеря в другой (именно этим обсто­ятельством вызван чрезвычайно враждебный со стороны многих фило­софов прием „Философии и зеркала природы"), да и сам он расс­матривает свою книгу как прощальный привет аналитической фи­лософии. Как бы то ни было, читатель этой книги входит в область, где Гадамер соседствует с Куном, поздний Виттгенштейн — с Дэвидсо­ном, Рассел — с Хайдеггером. Приведенное мною сопоставление является произвольным (и, возможно, буквально неверным), но сам дух книги, в которой „разговор человечества" ведут все виднейшие фигуры современной философии, представляет собой совершенно но­вый шаг в современной философии. Именно это обстоятельство и вызвало огромный интерес к „Философии и зеркалу природы".

Справедливости ради стоит отметить, что центральное предприятие Р. Рорти — атака на философию как поиски истины — действительно весьма радикальный шаг. Многие связывают его с философской по­зицией Рорти (крайнего варианта неопрагматизма) — специфично американской, не находящей полного сочувствия у традиционных философов. Апелляция Рорти к Дьюи (который наряду с Виттгенш­тейном и Хайдеггером является подлинным героем книги Рорти) в попытке заменить истину „гарантированной утверждаемостью" и к У. Джеймсу с его „наставительным" уклоном (о чем пойдет речь ниже) подтверждает высказывание Дж. Пассмора в книге „Недавние философы", что феноменально широко распространенной тенденцией

xi

стало обращение американских философов к прагматизму по мере того, как они стареют.

Вместе с тем нельзя, с моей точки зрения, сводить все своеобразие философии Рорти к американской специфичности, поскольку многое из того, что им было произнесено явно, в некотором смысле уже давно витало в философской атмосфере как Европы, так и Америки. Некоторые вещи относительно состояния современной философии и необходимых коррекций высказаны Р. Рорти в предисловии к русскому изданию. Мы же отметим те, ставшие почти хрестоматийными, осо­бенности философской позиции Рорти, которые снискали ему столь большую известность как критика современной философии, особенно его аналитической ветви.

Прежде всего, Рорти утверждает, что реализм как направление не имеет будущего в философии, которая все меньше имеет характер научной дисциплины. Это утверждение легче понять в свете клас­сификации философов, предлагаемой Рорти в нескольких своих ра­ботах3. Есть философы, имитирующие в своем творчестве научные методы, философы-ученые, такие как Б. Рассел или Г. Рейхенбах. Есть философы, предпочитающие свободный дискурс, не ограниченный никакими рамками в поисках нового взгляда на любую проблему, философы-поэты, такие как М. Хайдеггер. Наконец, есть философы — социальные реформаторы, вроде Дж. Дьюи. Так вот, согласно Рорти, первое направление не имеет будущего. Подтверждение этой точки зрения Рорти видит в творчестве таких современных философов, как В. Куайн, У. Селларс, Д. Дэвидсон, а также у позднего Виттгенштейна, Хайдеггера и Гадамера.

Действительно, У. Селларс, согласно Рорти, разрушил „миф дан­ности", свойственный всему направлению эмпиристской философии, а В. Куайн устранил различение аналитического и синтетическо­го, а вслед за ним и различение фактического и концептуального. Д. Дэвидсон сделал дальнейший шаг и устранил различие между концептуальной схемой и содержанием. В свете этих результатов попытка построения научной философии, целью которой является „конструирование мира" на основании либо „данных", либо ана­литических истин, либо концептуальных схем или анализа концепций, обречена, по мысли Рорти, на неудачу.

Другим мотивом в отказе от философии-как-науки является от­сутствие прогресса, как он понимается в естественных науках, в самой философии. В отличие от науки, в которой имеется преемственность проблем и прогресс в их разрешении, философия не „прогрессирует". С точки зрения Рорти, кардинальной ошибкой традиционного пред­ставления о философии является наличие одних и тех же проблем, которые занимали, скажем, Платона, Декарта, Канта и Рассела. Претензия эпистемологии на решение этих „великих проблем", об­щих для всей истории философии,  и является,  по мнению Рорти,

3 СМ., напр.:  „Philosophy as science, as metaphor, and as politics", in Essays on Heidegger and Others, Philosophical papers, vol. 2, Cambridge University Press, 1991.

xii

кардинально ошибочной. В работе „Историография философии: четыре * жанра"4 Рорти обсуждает понятие „канона" в истории философии, полагая, что выстраивание последовательности философов прошлого в соответствии с предполагаемой проблемой, которую они пытались разрешить, является лишь приемом философа, который свою точку зрения пытается обосновать традицией, путем выбора себе предше­ственников, не имея на то полностью „объективного" основания.

Рорти далее полагает, что сам предмет „эпистемология" родился довольно недавно, в основном стараниями неокантианцев, как раз для целей научности философии, и установлением критерия прогресса в ней путем усматривания одних и тех же проблем во всей истории философии. И поскольку эпистемология говорит нам, что такое зна­ние, в некотором смысле она претендует на выделенное положение в культуре: ведь для гарантии того, что некоторая ветвь культуры действительно приобретает знание, нужен вердикт теории познания. Рорти отметает такое представление о выделенном положении эписте­мологии и, как следствие, о выделенном положении философов в современной культуре. Неудивительно, что многие критические от­клики философов на книгу подспудно имеют в виду и это обстоя­тельство.

Отсутствие общих проблем в ходе истории философии Рорти увя­зывает с философией Куна. „Несоизмеримость" проблем философии прошлого и настоящей философии занимает в аргументации Рорти особо важное место. Но смене парадигм в науке, согласно Куну, Рорти предпочитает „избавление от великих проблем", отказ от них как от псевдопроблем, порожденных некоторой частной картиной мира. Рорти не претендует на то, чтобы изобразить такого рода подход в качестве универсального. Наоборот, он считает, что в истории философии превалировал подход противоположный. Тут Рорти прибе­гает к авторитету позднего Виттгенштейна, который выступил в качестве „сатириста" по отношению к традиционной философии — включая собственный „Логико-философский трактат" — и тем самым позволил избавиться от псевдопроблем. В этом отношении Виттген­штейн находится в одной и той же компании с Ницше и Хайдеггером, которые считали, что философии стоит отказаться от ее претензий на установление истины, претензий, как они представлены у Канта или Рассела.

Если Кант и Рассел имеют цель найти основания знания или морали, цель возведения здания всего знания, цель приведения в систему всего культурного наследия человечества, то Ницше и Хай­деггер таковой цели перед философией не ставят. Их философия скорее является реакцией на традиционную философию, поскольку они исходят из другой концепции — а именно, как ее определяет Рорти, концепции философии как „наставления", как вклада в обра­зование.   В  определенной  степени  такие  философы  являются  раз-

Русский перевод В.  Целищева  помещен в качестве приложения  к  изданию Рассела (Рассел Б. История западной философии. Новосибирск: Изд-во НГУ, 1994).

xiii

рушителями, и не случайно Рорти с пониманием относится к про­грамме деконструкции философии Ж. Деррида. Если отказаться от научной философии, тогда жанр самой философии становится рас­плывчатым, и опять-таки не случайно Рорти уже одобрительно отно­сится к тезису того же Деррида, что философия представляет собой просто один из видов беллетристики.

Следует заметить, что „наставительная" философия не должна мыслиться как новая эпистемология. Скорее она напоминает герме­невтику в своей попытке поддерживать постоянный разговор в рамках культуры или осуществляя уже упомянутый „разговор человечества". Сопоставление герменевтики и эпистемологии завершает книгу Рорти, сопоставление, в котором, вопреки сложившемуся мнению, не отдается предпочтения какой-то одной из традиций. По большому счету многие из положений „Философии и зеркала природы" нашли свое продол­жение в дальнейших работах, где обсуждается „постфилософская культура". Основной вопрос для Рорти заключается в том, является ли эта культура столь хорошей, чтобы ее попробовать.

Перевод книги Рорти является крайне своевременным по той причине, что „постфилософская культура" находится уже на пороге и ознакомление с ней необходимо для понимания тех процессов, которые выражены названием одного из известных сборников фило­софских работ постмодернистов — „После философии".

Перевод на русский язык работ, подобных книге „Философия и зеркало природы", поднимает много проблем. Прежде всего, это терминологические решения, которые приходится принимать, исходя из совершенно различных соображений, которые между собой не всегда согласуются. Конечно, хочется, чтобы сохранялась традиция перевода философских текстов, которая создана трудами многих весь­ма квалифицированных переводчиков. Однако новизна „постфило­софских" текстов, подобных указанной книге, обусловленная мно­гочисленными исследованиями в столь различных областях филосо­фии, таких как аналитическая философия и герменевтика, философия науки и историко-философские изыскания, вводящими в оборот мно­жество неоднозначных терминов и понятий, диктует необходимость введения новых терминов и нового прочтения известных. Другим обстоятельством является то, что терминология должна соответство­вать духу философского направления, которому принадлежит пере­водимый труд. Скажем, аналитическая философия, представленная переводами на русский язык, находится в особо трудном положении, поскольку традиция перевода философских текстов на русский язык сложилась в условиях господства традиции немецкой классической философии и марксистской философии. Переводя, скажем, с англий­ского на русский термины для понятий, имеющих совсем различную коннотацию в англо-американской философии по сравнению с не­мецкой, переводчик рискует исказить смысл переводимого текста.

Особенно это относится к цитированию в трудах на английском языке авторов книг, которые были написаны на французском или немецком языках (скажем, Декарта или Канта). Опыт переводчика этой книги показывает, что зачастую „канонические" переводы на

xiv

русский язык тех же Декарта или Канта осуществленные, скажем, издательством „Мысль" (серия „Философское наследие"), не всегда отвечают содержанию, которое вкладывается авторами трудов на английском языке, цитирующих немцев или французов. Ясно, что дело тут не в „правильности" или „адекватности" перевода, а в контексте философского направления, который следует учитывать прежде всего.

Обе проблемы — перевод терминов и цитирование иноязычных по отношению к английскому и русскому языкам источников — являются взаимосвязанными. Даже такие устоявшиеся переводы на русский язык, как переводы Канта, подвержены весьма критическим оценкам многих исследователей. Сошлюсь при этом на видного спе­циалиста А. Гулыгу, который приводит впечатляющий перечень „не­точностей, иногда существенно искажающих смысл" при переводе Канта на русский язык5. Другая сторона этой проблематичной ситу­ации превосходно передана В. П. Рудневым в предисловии к переводу книги Н. Малькольма6. Не могу удержаться, чтобы не привести обширную цитату Руднева по этому поводу, добавленную им к пре­дисловию в качестве примечания переводчика: „Здесь и далее во всех случаях цитаты даются в переводе с английского языка, то есть с языка, на котором читал эти произведения автор книги. Такая позиция может вызвать возражения, поэтому мы коротко постараемся ее обосновать. Для американского философа-аналитика существует всегда только один язык — английский, филологические тонкости оригинала, существенные для феноменолога или герменевта для него совершенно несущественны. Поэтому гораздо более естественным и адекватным представлялось давать цитаты не из абстрактных Декарта, Канта или Платона, переведенных в разное время советскими пере­водчиками, а Декарта, Канта и Платона глазами англоязычного американца Нормана Малькольма, сохраняя тем самым его языковую картину восприятия этих мыслителей со всеми возможными дефор­мациями, которые тоже входят в эту картину. Жертвуя мнимой филологической точностью перевода, мы выигрываем в целостности переводческой концепции. Проиллюстрируем последний тезис на при­мере „от противного". Когда в библиографии книги, опубликованной по-английски в 1959 году встречаются вдруг позиции типа собрания сочинений Канта или Аристотеля, изданных в 70-е годы по русски издательством „Мысль", нам это представляется такой же абсурдной условностью, как обязательные еще [недавно] труды „основополож­ников" в списке литературы к любой книге по философии." (с. 32). Прекрасно аргументированная установка при переводе почти не тре­бует комментария. От себя добавим лишь, что хотя Р. Рорти гораздо более внимателен к филологическим тонкостям, указанная установка вполне оправданна, учитывая сочность его языка и многочисленные

5 См. его очерк „Кант сегодня" в работе: Кант И. Трактаты и письма. М.: Наука, 1980.

6 Малькольм Н. Состояние сна. М.: Прогресс, 1993. Пер. В. П. Руднева.

XV

вольности речи. Кроме того, при обсуждении философов типа Канта и Декарта Рорти часто прибегает к терминологии, которая появилась гораздо позже времени, когда творили эти философы (например, термин „учреждающий ум" по Канту, вошедший в моду с Гуссерлем). Наконец, переводчик представляемой книги Рорти много раз слышал от англоязычных философов о том, что у них нет „канонического" издания работ Канта или кого-либо еще из великих философов прошлого на английском языке. По этой причине каждый философ цитирует философов, писавших не на английском языке, переводя зачастую соответствующие пассажи сам. Именно так делает Рорти.

По этой причине при цитировании многих переводов на английский язык пассажей неанглоязычных философов мною часто приводится „канонический" перевод на русский язык (если он существует), а также мой перевод с английского перевода, дабы сохранить адекват­ность передаваемой Рорти мысли.

Поскольку книга в значительной степени посвящена чисто тех­ническим результатам в области теории познания, не удалось избежать введения ряда технических терминов. В первую очередь, это касается центрального понятия, передаваемого термином „репрезентация", который уже давно получил „гражданство" в литературе по философии ума и искусственному интеллекту. Бурные дискуссии вокруг эписте­мологии, явившиеся частично результатом интенсивного ее развития за последние полвека (и которые, как отмечено в предисловии Рорти к русскому изданию книги, обошли стороной русскоязычного чита­теля) потребовали весьма радикального обновления словаря. Именно этому обстоятельству перевод обязан появлением множества специаль­ных терминов, что характерно для развитого состояния соответству­ющего раздела науки. Следует отметить сочность языка Рорти, сво­бодно вводящего в философский обиход слова из обыденного языка, что вообще свойственно англо-американской традиции. Эта особен­ность была сохранена в книге в той степени, в какой это было максимально возможно.

Переводчик встретился не только с терминологическими трудно­стями. Дело в том, что книга Рорти является последним срезом целого пласта философских исследований, дискуссий, достижений, неудач, перспективных и тупиковых поисков, что свойственно в осо­бой степени книгам с полемическим уклоном. Поэтому в ней много материала, который должен пониматься „по умолчанию", т. е., пред­полагается, известен читателю, последний в этом случае должен быть весьма подготовленным. По известным причинам трудно рассчитывать на подобную осведомленность у русскоязычного читателя. По просьбе переводчика профессор Р. Рорти дал разъяснения многим трудным местам (в тексте они даны как примечания к русскому изданию),

Я чрезвычайно признателен Ричарду Рорти за внимание, которое он проявил к изданию на русском языке своей книги „Философия и зеркало природы". Для русского издания им специально написано предисловие; кроме того, он содействовал переговорам с Princeton University Press о покупке прав на русское издание книги. Я также благодарен Мэри и Ричарду Рорти за гостеприимство в их доме в

xvi

Шарлотсвилле (Вирджиния, США) во время моих визитов 1993 и 1995 гг., которые позволили прояснить немало весьма важных поло­жений в философии Ричарда Рорти, использованных при переводе этой монументальной критической работы. Наконец, Ричард Рорти проявил подлинное долготерпение в процессе перевода книги, чрез­вычайно оперативно (по электронной почте) отвечая на возникающие у переводчика вопросы.

Я признателен Комитету по печати Российской Федерации за содействие в выполнении проекта перевода книги. Как и прежде, я многим обязан моему старому другу профессору Василию Викторовичу Петрову, без помощи и моральной поддержки которого проект не был бы осуществим. Издательство Новосибирского университета взяло на себя смелость и тяжкий труд издания знаменитых и очень нужных книг, которые — парадоксально, но факт — в нынешние времена издавать невыгодно. Остается лишь надеяться, что усилия в реали­зации проекта перевода книги (переведенной на все европейские, а также китайский и японские языки) на русский язык будут оценены читателем; главное же заключается в том, чтобы до читателя до­шли усилия Ричарда Рорти по реформированию современной фи­лософии.

В. В. Целищев

Ноябрь, 1996 г.

или

Предыдущая глава Следущая глава