Книги и учебники по философии

Философия и зеркало природы - Ричард Рорти
3. ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ СОСТОЯНИЯ КАК ПОДЛИННЫЕ ОБЪЯСНЕНИЯ

Чтобы получить психологическую теорию, которая могла бы ска­зать кое-что о соотношении теории и наблюдения, нам нужна, как минимум, такая теория, которая воспроизведет „внутренне" обычное „публичное" обоснование утверждений через обстоятельства и другие утверждения. Другими словами, нам нужны ментальные сущности, которые могут иметь те же самые отношения к публичным утверж­дениям и друг к другу, как это имеет место между посылками и заключениями в речи или между свидетельствами очевидцев и об-

18   Виттгенштейн Л. Философские исследования. С. 130.

 

винения в суде и т. д. Но всякий раз, когда психологическая теория пытается дать ответ на эти требования, поднимается крик о „беско­нечном регрессе". Таким образом, Малькольм говорит:

Если мы говорим, что способ, с помощью которого человек знает, что перед ним находится собака, заключается в его убеждении, согласно которому создание „подходит" к его Идее собаки, тогда нам нужно задать вопрос: „Откуда он знает, что это пример именно этой ситуации с „подходит"?" Что направляет его в этой уверенности? Нуждается ли он в Идее второго порядка, которая показывает ему, что значит для какой-то вещи подходить под Идею? Другими словами, не нуждается ли он в модели ситуации „подходит"? ...При этом получается бесконечный регресс, и ничего не объясняется19.

Трудность, известная со времени Райла, заключается в том, что если мы не ограничиваемся утверждением „он видит это" в качестве достаточного обоснования знания человеком того, что перед ним собака, тогда мы не способны вообще ничего обосновать. Потому что хотя менталистское объяснение дает нам просто причинное объяснение распознавания собаки, оно не дает ответа на вопрос: „Откуда он знает?" Оно ничего не говорит нам о свидетельствах человека в пользу его представления, а просто утверждает, что человек приходит к нему. С другой стороны, поскольку оно все-таки предлагает обос­нование исходного публичного притязания-на-знание, оно представ­ляет повод к дальнейшему исследованию.

Фодор критикует мнение Райла, согласно которому ничего из того, что имеет „парамеханистический" характер, не может улучшить нашего понимания распознавательного восприятия, и замечает, что „кажущаяся простота позиции Райла покупается ценой того самого сорта сомнительных теорий обучения и восприятия, на которые тра­диционно пытались найти ответ"20. Он продолжает свою мысль, ут­верждая, что „никакая простая история об обучении ассоциациям" не позволит ответить на эти вопросы:

Но если то общее, что имеют различные способы исполнения мелодии „Лиллибулеро", представляет собой нечто абстрактное, то отсюда следует, что система ожиданий, составляющая рецепт для восприятия песни, должна быть в некотором смысле абс­трактной. ..

19            Malcolm, „Myth of Cognitive Process", p. 391. Сравни с Райлом — Ryle, The

Concept of Mind (New York, 1949), ch. 7, и с Виттгенштейном, Философские иссле­

дования, с. 297—299. См. также: Дж. Пассмор — Passmore J., Philosophical Reasoning

(London, 1961), ch. 2 („The Infinite Regress Argument"), где он обсуждает использование

Райлом этого аргумента. Я сравнил антикартезианское использование этого аргумента

Виттгенштейном и Пирсом в своей работе „Pragmatism, Categories, and Language",

Philosophical Review 49 (1961), 197—223.

20            Fodor, „Could There Be a Theory of Perception?", Journal of Philosophy 63

(1966), 375.

 

...Соответствующие ожидания должны быть сложными и абс­трактными, так как перцептуальные тождества поразительно не­зависимы от физических однородностей среди стимулов. Поскольку именно это перцептуальное „постоянство" традиционно предпо­лагается психологами и эпистемологами в качестве необходимого для объяснения бессознательных выводов и других парамеханис­тических передач, следует заметить, что трактовка Райла пригла­шает к рассмотрению всех тех вопросов, которые поднимаются этим постоянством (с. 377—378).

Мы можем согласиться с Фодором, что если существуют „вопросы, поднимаемые в связи с постоянством", тогда Райл приглашает их к рассмотрению. Но Райл мог бы легко ответить, что именно понятие „сложных и абстрактных ожиданий" (например, множества бессоз­нательных выводов, включающих обращение к некоторым правилам или некоторым абстрактным парадигмам) производит впечатление, что здесь есть вопрос. Вероятно, только картина маленького человечка, находящегося в уме и применяющего правила, составленные в не­вербальных, но все же „абстрактных" терминах, приводит нас к вопросу „Как это делается?" Если бы эта картина не влияла на нас, мог сказать Райл, мы могли бы реагировать примерно таким образом: „Это возможно только потому, что есть сложная нервная система — без сомнения, какой-нибудь физиолог когда-нибудь скажет нам, как это работает". Другими словами, понятие нефизиологических „моде­лей" не возникло бы, если бы мы уже не имели под рукой всего набора картезианских трюков.

Этот ответ может быть сформулирован немного более точным образом. Предположим, мы соглашаемся с Фодором в том, что рас­познавание подобия среди потенциально бесконечного числа разли­чий есть распознавание чего-то „абстрактного", например „Лиллибу­лерства". Что значит сказать, что „рецепт для восприятия песни должен быть абстрактным в одном и том же смысле?" Вероятно, должно быть возможно отличить подобие среди потенциально беско­нечного числа различий. Но тогда бесполезно понятие „не-абстрак­тного рецепта", так как любой рецепт должен быть способным сделать это. Возможные качественные вариации ингредиентов, входящих в плитку шоколада, также потенциально бесконечны. Поэтому, если нам нужно вообще говорить о „сложных множествах ожиданий" (или „программ", или „систем правил"), нам придется всегда говорить о чем-то „абстрактном" — на самом деле абстрактном точно в той же мере, как абстрактна характеристика, распознавание которой (или чье выполнение) мы хотим объяснить. Но тогда мы стоим перед дилеммой: либо приобретение этого множества ожиданий или правил требует постулирования нового множества ожиданий или правил, или же они не приобретаются. Если мы ухватим за первый рог, беско­нечный регресс Малькольма и в самом деле будет порожден принципом Фодора, согласно которому распознавание абстрактного требует ис­пользования абстрактного, потому что свойственное распознаванию свойственно приобретению. Если мы ухватим за второй рог, тогда мы вновь окажемся в компании с Райлом: сказать, что люди имеют

 

неприобретенную способность к распознаванию подобия среди бесконечного числа различий,  вряд ли равносильно какому-либо объяс­нению „вопроса о возникновении постоянства".

Поэтому, заключает Райл, эти вопросы являются либо „концеп­туальными", касающимися достаточных условий обыденного приме­нения таких терминов, как „осознавание", либо вопросами о физио­логических механизмах. Вопросы последнего рода не включают проб­лем о регрессе, так как никто не полагает, что „постоянство" тре­бует постулирования „абстрактных" механизмов в фотоэлектрических ячейках или настройки камертонов. Но есть все-таки какая-то разница между нотой ми и „Лиллибулерством", за исключением того, что мы характеризуем первое как „конкретное акустическое качество", а последнее — как „абстрактное подобие"? Мы могли бы специ­фицировать тысячу случайных особенностей (тембр, громкость, свет, цвет испускающего свет предмета), которые игнорирует камертон, точно так же, как это делает воспринимающий мелодию „Лиллибу­леро". Так как различение абстрактного и конкретного проводится относительно заданной базы данных как различение сложного и простого, оно выглядит так, как если бы, говоря, что психологическое объяснение требует абстрактных сущностей, мы просто утверждали, что объяснение млекопитающих может потребовать отличных — ка­тегориально отличных — вещей от того, что требуется в объяснении амеб, камертонов, атомов цезия и звезд. Но откуда мы узнаем это? И что значит в данном случае „категориально"? Опять-таки, Райл может сказать, что если бы мы уже не имели картезианской картины (Внутреннего Взора, усматривающего правила, написанные на стенах ментальной арены), мы не могли бы знать, что делать с таким требованием.

Вот такая ситуация с аргументом о бесконечном регрессе. А теперь рассмотрим то, что могли бы послать вдогонку этим соображениям люди вроде Додуэлла, который говорит, что нефизиологическое мо­делирование априорно ни хорошо, ни плохо, и о нем следует судить по его плодам. Додуэлл находился под впечатлением аналогии между мозгом и компьютером: „Единственным, в настоящее время наиболее важным, фактором влияния на идеи физиологов относительно ког­нитивных процессов представляется комплекс концепций, которые могут быть развиты в связи с программированием для компьютеров"21. Тем не менее, он допускает:

Можно было бы считать аналогию с компьютером тривиальной, потому что программа просто кодифицирует множество операций, которые похожи на когнитивные процессы, но не в большей степени объясняет мышление, чем это делается выписыванием правил при решении арифметических проблем... Сказать, что компьютерная программа может „объяснить" мышление, значит сказать, что множество логических формул „объясняет" законы правильного дедуктивного аргумента (с. 371—372)

21 Dodwell, „Is a Theory of Conceptual Development Necessary?", p. 370.

 

На этот аргумент он отвечает, что компьютерная аналогия имеет силу только в том случае, если различаются уровни:

...объяснения того, что происходит в случае решения проблем компьютером, могут быть сделано на различных уровнях... Осу­ществление программы должно делаться в терминах компьютерного оборудования, точно так же, как осуществление мыслительного процесса в некотором смысле должно объясняться процессами, которые действительно происходят в центральной нервной системе. Подпрограммы, которыми производятся конкретные вычисления, могут быть объяснены с помощью ссылки на „машинный язык" и пошаговые алгоритмы, с помощью которых и находится ре­шение... Принципы операций, осуществляемых через подпрограм­мы, не могут быть сами по себе поняты и объяснены через компьютерное оборудование точно так же, как таблица умножения не может быть понята через рассмотрения мозга. Подобным же образом понимание работы подпрограмм не объясняет принципа решения проблем в терминах последовательности шагов... Для этого следует рассматривать сам процесс выполнения операций, который в машине включает полную организацию и цели прог­раммы, а в человеке — менее ясную и менее понимаемую „це­ленаправленность"  (goal directedness)  (с. 372).

Важность уровней иллюстрируется, например, тем фактом, что экс­перименты могут дать нам резоны для того, чтобы сказать, что мы распознаем визуальные образы через копирующе-отображающий про­цесс (template-matching), а не через процесс отбора особенностей (feature-extraction) (с. 379). Выражение в этом духе не означает ни „концептуального" замечания, ни „физиологического" объяснения (о „компьютерном оборудовании"), но, тем не менее, имеет подлинную объяснительную силу. Понятие „подпрограммы", судя по всему, дает нам как раз то, в чем нуждается психология — объяснение чего-то промежуточного между здравым смыслом и физиологией, которое могло бы быть весьма полезным.

Но как же это понятие помогает нам избежать бесконечного регресса? Очевидно, что Малькольм и Райл будут настаивать на том, что либо „отпечатки", либо абстрактные идеи извлеченных особен­ностей (в зависимости от принятых моделей) сами по себе приводят к таким же проблемам, как и „постоянство", которое они должны были и прояснить. Но Додуэлл может ответить, что это было бы так, если бы предполагалось, что они отвечают на такие общие вопросы, как „В какой степени возможна абстракция (распознавание, постоянство)?" Потому что любая из моделей Додуэлла будет и в самом деле антропоморфной в смысле привлечения маленького „ло­гика" (inferer) в мозгу, проверяющего правильность своих челове­ческих (или машинных) отпечатков или отбирающего особенности. Силы абстракции или распознавания этого „логика" будет столь же проблематичной, как и у его хозяина, и от них не убудет, если сказать, что он (или машина) является скорее маленькой машиной,

 

нежели маленьким человечком22. Антропоморфные модели здесь вво­дят не в большее заблуждение, чем антропоморфные замечания прог­раммиста, что „машина не поймет проблемы, если используется польская нотация, потому что она знает лишь..." Жалобы на то, что „отпечатки" — подобно локковским „идеям" — просто удваивают объясняемое, уподобляются утверждению, что частицы, из которых состоит атом Бора, есть удвоение биллиардных шаров, чье поведение они надеются объяснить. Оказывается, что полезно постулировать маленькие биллиардные шарики внутри больших шаров, так почему бы не постулировать маленьких человечков внутри большого человека (или маленьких крысят внутри больших крыс)? Каждая такая „мо­дель", говоря словами Селларса, сопровождается „комментариями", которые перечисляют особенности моделируемой сущности, от кото­рых абстрагируются в модели23. Вполне разумно предположить, что неявные комментарии по поводу всех антропоморфных моделей в психологии должны выглядеть примерно таким образом:

Пока мы остаемся на уровне подпрограмм, мы свободны говорить в антропоморфном духе относительно выводов и других операций, „бессознательно" выполняемых человеком или выполняемых (ни „сознательно", ни „бессознательно") мозговыми клетками или другими органами, о которых говорят так, как будто они сами являются людьми. Использование таких фраз обязывает нас к приписыванию интеллекта мозговым центрам не в большей сте­пени, чем разговор об „ощущениях красного" как общем факторе в различных иллюзиях обязывает нас к утверждению о сущест-

22            Это должно быть подвергнуто сомнению некоторыми психологами. Грегори

(Gregory), с одобрением цитируя понятие „неосознанного вывода" Гельмгольца, которое

входит в восприятие, говорит, что

мы должны ясно понимать при аргументации, что нет никакого „маленького че­ловечка внутри", потому что это предположение ведет к нетерпимым философским трудностям. Гельмгольц определенно не предполагал этого, но его фраза „неосоз­нанный вывод" и его описание восприятий как „неосознанных заключений", ве­роятно, подсказывали людям в то время, в котором не знали компьютеров, неко­торые такие неприемлемые идеи. Но наше нынешнее знакомство с компьютерами должно избавить нас от искушения смешивать такие вещи. Потому что мы больше не рассматриваем вывод в качестве уникальной человеческой активности, вклю­чающей сознание.  (The Intelligent Eye [New York, 1970], p. 30).

Я полагаю неправильным говорить, что маленький человечек ведет к „нетерпимым философским трудностям", потому что не считаю маленькие машины менее „созна­тельными", чем маленький человечек. Принять то, что Деннет называет „интенциональной установкой" в отношении кучи транзисторов или нейронов, значит говорить о них как о сознательных существах, а добавленная при этом поправка, что „конечно же, они на самом деле не являются сознательными", означает, что мы не несем за них моральной ответственности. Мы не можем ни исследовать, какие из таких куч, используя терминологию Куайна, „окрашены сознанием", ни открыть, что такие выводы не могут быть выполнены существами, которые не окрашены таким образом. Знакомство с компьютерами не дает такого открытия; оно только делает приписывание интенциональной установки более общепринятым и причинным.

23            См.: Wilfrid Sellars, Science, Perception and Reality (London and New York, 1963),

p.  182 по поводу „комментариев" и р.  192 по поводу ощущений красного.

 

вовании нечто такого, что одновременно „внутреннее" и „крас­ное". Но как только мы избавляемся от уровня „подпрограмм" и переходим к уровню компьютерного оборудования, антропо­морфизму больше нет места.

Чтобы убедиться в силе этого комментария, предположим, что через оптический нерв проходил нервный ток тогда и только тогда, когда психологическая теория предсказывала появление чувственного впечатления красного (и так для всех других перцептуальных ситу­аций). Если мы знаем этот факт, то мы должны просто пропустить „подпрограммное" объяснение и перейти прямо к компьютерному оборудованию. Понятие „чувственного впечатления" больше не играло бы никакой роли (до тех пор, пока не было бы других теоретических сущностей, постулированных психологической теорией, которые тре­буют это понятие для их объяснения). Если бы вещи оказались такими простыми, как эта ситуация, тогда „компьютерная" аналогия казалась бы здесь существенной не в большей степени, чем это имеет место в отношении одноклеточных животных, где шаг от поведения до физиологии является слишком малым для того, чтобы вводить понятие „уровней".

Другими словами, если физиология была бы простой и более ясной, никому не потребовалась бы психология. Это заключение кажется немного странным, в частности, в свете замечания Додуэлла (цити­рованного выше), что „принцип подпрограммной операции не может быть понят и объяснен сам по себе простым исследованием компь­ютерного оборудования, точно так же, как таблица умножения не может быть понята исследованием мозга"24. Но это замечание серьез­нейшим образом неверно. Оно смешивает очевидное утверждение

Если мы не знаем, что такое умножение, то исследование мозга ничего не даст нам

и сомнительное утверждение

Если мы знаем, что такое умножение, мы не смогли бы сказать, что некто делает умножение, исследуя его мозг.

Последнее сомнительно потому, что мы просто не знаем, есть ли совершенно простые нейрофизиологические параметры, ассоциирую­щиеся с определенными ментальными операциями. Абсолютно неве­роятно, если бы это было так, но нет априорных причин, почему бы некоторый подходящий сканер мозга не мог бы показать нам чего-то, о чем опытный наблюдатель мог бы сказать следующее: „О, вы умножаете сорок семь на двадцать пять" (и всякий раз будет прав). Более обще, вопрос о том, что наилучшим образом объясняется

24 Фодор также предположил, что различие между „функциональным" (или „программным") анализом и механическим (или анализом „компьютерного оборудо­вания") в психологии несводимо и не может быть вопросом просто конвенции. См. его статью „Explanations in Psychology", in Philosophy in America, ed. M. Black (Ithaca, 1965), p. 177. Я оспаривал это предположение в статье „Functionalism, Machines, and Incorrigibility", Journal of Philosophy 69  (1972), 203—220.

 

в терминах компьютерного оборудования, а что — в терминах прог­раммы, полностью зависит от того, каким может оказаться в каждом конкретном случае это оборудование и насколько оно понятно рас­положено. Ad hoc характер этого положения и его ясность зависят от выбора словаря и уровня абстракции — но это же относится и к самому различию программного обеспечения и компьютерного обо­рудования25. При условии правильного выбора компьютерного обору­дования и параметров определенно возможно „понять и объяснить принцип подпрограмм простым исследованием компьютерного обо­рудования". В самом деле, мы можем вообразить машины, открыв и посмотрев которые было бы легче обнаружить, что это за машина, нежели при чтении программы.

Так как мозг почти определенно не является машиной, суть тут заключается в одном из принципов, весьма важном в философском отношении. Потому что это показывает, что различие между психо­логией и физиологией есть различие между двумя различными пред­метами не в более строгом смысле, чем различие между химией и физикой. Ведь могло оказаться так, что химические феномены, такие, как образование сложных компаундов, не имело бы ничего общего с субмикроскопическими свойствами рассматриваемых элементов. Но на самом деле это не так, и по этой причине использование для объяснения терминов физики или химии, зависит от удобства или педагогических соображений. Если бы оказалось, что физиология имеет много общего с умножением, столько же, сколько электроны имеют со взрывами, тогда различие психологии и физиологии было бы равно прагматическим. Поэтому парадоксальное заключение, пред­ставленное ранее, — что будь физиология более ясна, психология никогда не возникла бы, — может утверждаться вновь. В самом деле, мы можем усилить его и сказать, что если бы тело легко можно было понять, никто не подумал бы, что у нас есть ум26.

Теперь самое время подвести итог всему обсуждению аргумента о бесконечном регрессе. Главным тут является то, что объяснительные сущности, постулируемые психологами, удваивают проблемы в объяс­няемом только тогда, когда эти проблемы и так уже имеют плохую репутацию — например, „Как возможно распознавание?" Философы вроде Малкольма и Райла привыкли к плохим философским ответам на плохие философские вопросы: „Как возможно движение? — Как актуализация потенциального как потенциального";   „Почему при-

25            По поводу этой зависимости см.: William Kalke, „What Is Wrong with Fodor and

Putnam's Functionalism", Nous 3 (1969), 83—94. Критику статьи Кальке и моей собст­

венной статьи (цитированной в сноске 24) см. в статье: В. J. Nelson, „Functionalism

and Identity Theory", Journal of Philosophy 73 (1976), 379.

26            Я полагаю, глава вторая сделала более ясным, что я не имею под этим в виду,

что мы не должны иметь мыслей о себе самих как имеющих веры и желания, как

видящих, делающих выводы и т. д. Но мы не должны были бы обременять себя по­

нятиями „отделимого активного разума", картезианской „нематериальной субстанции

или локковских идей. Наша концепция ума могла бы быть более близкой к концепции

Райла или Аристотеля, а не к картезианской концепции, которую мы представили

здесь.

 

рода следует законам? — Потому что Бог благостен и всемогущ". Следовательно, они предпочитают рассматривать такие вопросы в качестве вопросов, которые скрываются за совершенно специфичес­кими и ограниченными исследовательскими программами. Они не всегда неверны, так как психологи все еще предлагают время от времени свои самые последние „модели" в качестве решения античных философских проблем27. Но предположим, что такие модели, какие Додуэлл имел в виду — предположения о подпрограммах, которые ни интроспектируемы (подобно „процессу исполнения"), ни физиоло­гически дешифруемы (подобно „компьютерному оборудованию"), — не рассматриваются ни как вклад в разрешение картезианских псев­допроблем, ни как открытия некоторого нефизического сорта сущ­ности. Тогда аргумент бесконечного регресса не имеет силы. Поэтому независимо от того, появятся или нет для этих подпрограмм корреляты в виде компьютерного оборудования, успех предсказания и контроля поведения, возможный через экспериментальное открытие таких под­программ, был бы достаточным для того, чтобы показать реальность объектов психологического исследования28. Предположение Додуэлла состоит в том, что ничего не бывает более успешным, чем установ­ление немифического или „научного" характера какого-либо пред­мета, и это обстоятельство вполне может оказаться последним словом в этом вопросе.

27 См., напр.: Seymour Papert, „Introduction" to Warren S. McCulloch, Embodiments of Mind (Cambridge, Mass., 1965). Паперт, объясняя важность работы Маккалоха, говорит нам, что „мы больше не являемся пленниками дилеммы"

раскола... между психологией, которая была основана на механицизме, но которая была неспособна постичь сложных свойств мысли, и философией, которая рас­сматривает свойства мысли серьезно, но которая не могла бы удовлетвориться ни одним постижимым механизмом,  (p. xiv)

Прозрение, ведущее к разрешению этой дилеммы, имеет в качестве „главного кон­цептуального шага"

осознание того, что бездна физически различных ситуаций, включающих телеоно­мическое регулирование поведения в механических, электрических и даже со­циальных системах, должны пониматься как проявления одного из основных фе­номенов: возвращение информации по замкнутой центральной петле,  (p. xvi).

Паперт здесь предполагает, что „свойства мысли", которые занимали философов, относились к целесообразности (purposiveness). Но ни различение обоснования и при­чинного объяснения, ни различение сознания и его отсутствия — которые представ­ляются двумя крупнейшими способами отделения эпистемологии от психологии — не проясняются через прояснение целесообразности. И бергсонианцы, которые были одер­жимы целесообразностью, вряд ли могли утешиться созерцанием проигрывателя плас­тинок.

28 Есть искушение рассматривать „промежуточные переменные" (intervening variab­les), постулированные психологами (с „подпрограммами", написанными в их терминах), как просто переменные для неизвестных до сих пор нейропроцессов. Обычно мы и в самом деле, предполагаем, что когда нейрофизиология достигнет определенного уровня, она будет служить пробным камнем при выборе между конкурирующими психо­логическими „моделями ума". Но важно иметь в виду, что даже если мы каким-то образом обнаружим, что нейрофизиология никогда не достигнет того уровня, на который мы надеялись, это разочарование не сделает работу психологов более сом­нительной как „методологически", так и „метафизически".

 

Используя это рассуждение в обсуждении дилеммы Райла о приоб­ретенных и неприобретенных способностях, изложенной мною ранее, мы можем бодро допустить, что такое модельное строительство должно предполагать, что природа встроила некоторые неприобретенные спо­собности для выполнения умственных операций высокого порядка. По крайней мере, некоторые из тех маленьких человечков, которые выполняют подпрограммы в различных центрах мозга, должны иметь эти способности с момента рождения. А почему бы и нет? Если отказаться от представления, что эмпирическая психология предназ­начена сделать то, что не смогли сделать Британские Эмпиристы, — показать, как tabula rasa превращается в сложное устройство по переработке информации по мере воздействия на периферийные орга­ны чувств, — тогда можно не удивляться, что половина из взрослых подпрограмм встроена в ум новорожденного в виде инструкций от хромосом. Далее, не так уж важным покажется для понимания природы человека или его ума открытие того, что именно встроено, а что появляется позднее29. Наконец, не будет странным, что нечто „абстрактное" (подобно способности распознавания подобия в разно­образии) является неприобретенным в таких „конкретных" способ­ностях, как организация различной реакции на ми-диез. Потому что мы можем просто напомнить себе, что последняя сама по себе столь „абстрактна", как только может быть абстрактна способность, и не более абстрактна, чем способность должна быть таковой. В целом представление о противопоставлении конкретных и абстрактных спо­собностей, принятое некритически Фодором, как и Кантом, есть часть представления о противопоставлении „несводимо физического" и „не­сводимо психического". Никто не знает, как провести тут разделитель­ную линию, за исключением временных разделений для исследова­тельских целей. Но картезианская попытка провести такую линию раз и навсегда, и „эмпиристские" и „бихевиористские" попытки свести одно к другому привели к точке зрения, что глубочайшие тайны, с которыми столкнулись философы, могут быть решены в какой-то степени психологами. Опрометчивое использование аргу­мента бесконечного регресса Малькольмом и Райлом должно, с моей точки зрения, рассматриваться как реакция против такого представ-

29Представление о том, что важно знать, что является „врожденным", происходит из таких вопросов, как: „Получается ли все знание (информация, в современных терминах) через органы чувств, или же некоторое знание является результатом дея­тельности ума?" (J. J. and E. J. Gibson, „Perceptual Learning: Differentiation or Enrich­ment?" Psychological Review 62 [1955], 32.) Дж. Гибсон и Э. Гибсон рассматривают этот кантианский вопрос с полной серьезностью, и настаивают на том, что (вслед за Юмом и Гельмгольцем) перцептуальное обучение не является бессознательным выводом из запоминаемых актов, а является просто „усиленной чувствительностью к переменным массива стимулов" (р. 40). И все же трудно вообразить, как эксперимент может помочь в выборе между этим взглядом и, скажем, неогельмгольцевской интерпретацией Грегори стандартных экспериментов в перцептуальном обучении. См.: R. L. Gregory, Eye and Brain (New York and Toronto, 1966), особенно такие пассажи, как на p. 11: „Чувства не дают нам картины мира прямо; скорее, они предоставляют свидетельства для проверки гипотез о том, что лежит перед нами". См. обсуждение Гибсона Фодором, которое я цитирую и обсуждаю в разделе 4.

 

ления, что психология может решить те проблемы, которые поставили в тупик философию.

Теперь я могу связать вместе результаты анализа аргумента „бес­конечного регресса" с результатами обсуждения в последнем разделе представления о том, что психологические состояния в качестве внут­ренних репрезентаций хотя и не вызывают возражений, но не имеют существенного значения, будучи неинтересными. Сказать, что психо­логические состояния являются состояниями, постулированными для объяснения поведения, такими состояниями, которые мы до сих пор не имеем возможности в силу недостатка знаний отождествить с физиологическими состояниями, вовсе не означает обнаружения под­линной природы ума; это означает лишь переутверждение того, что не существует „природы", которая должна быть познана. Аналогия между умами и компьютерами, проведенная Додуэллом и Фодором, лучше платоновской аналогии между умами и птичником просто потому, что первая избегает эпистемологически (но не метафизи­чески) вводящей в заблуждение картины интроспекции как наблю­дения того, что внутри нас. Просветление от таких аналогий зависит от того, чем философы обеспокоены, а обеспокоены они, с одной стороны, единством науки, и „субъективностью" — с другой. Если мы согласимся, что менталистские объяснения не возникали бы, если бы наша „материальная часть" была более понятной, этого было бы достаточно для того, чтобы провести различение ума и тела скорее прагматически, нежели онтологически. Этого, в свою очередь, было бы достаточно, чтобы примирить нас с тем фактом, что мы, может быть, никогда не получим нейрофизиологического описания того, что происходит внутри нас, ясно соотносимого с психологическим состо­яниями, такого описания, какое имеется у инженера при объяснении того, как материальная часть „реализует" компьютерную программу. Раз мы перестали, по куайновским соображениям, считать, что воз­можность или невозможность такого объяснения может быть опреде­лена „философским анализом", мы видим, что единству науки уг­рожают призраки, а не неизвестное или несводимое. Точно так же, как предположение, что атомы Демокрита и Ньютона, испускающие свет, являются просто выпуклостями геометродинамики, не беспокоит ничьих „физикалистских" инстинктов, точно так же Патнэм указы­вает, что мы никогда не получим объяснения на микроскопическом уровне того, почему квадратные затычки не могут попасть в круглые отверстия. Непрерывная потребность в менталистских разговорах ка­жется опасной только тем философам, которые считают, что „мен­тальность" включает призрачность, и селларсовская трактовка дан­ности ментального позаботилась об этой призрачности. Селларс пока­зал, что при интроспекции никакие нефизические вещи не представ­лены нефизическому наблюдателю. Он, таким образом, избавлен от угрозы потери „научной объективности". Опять-таки, семена ме­тафизических проблем обнаруживаются в эпистемологических труд­ностях, в частности, в представлении, что для того, чтобы понять причины нашей уверенности в том, что мы пребываем в состоянии ностальгии, мы должны воздвигнуть онтологический барьер между ностальгией и нейронами.

 

или

Предыдущая глава Следущая глава