Религиозная литература

Забытые письмена - Гордон Сайрос
Глава 8 АРХИВЫ ЭБЛЫ

В 1964 году итальянская археологическая экспеди­ция под руководством профессора Римского универ­ситета Паоло Маттиэ начала раскопки большого хол­ма Телль-Мардиха, расположенного в 34 милях на юго-запад от Алеппо1. Надпись на камне, обнаружен­ном на месте раскопок, показала, что в древности этот город носил название «Эбла», хорошо известное из клинописных источников. В XXIII веке до н. э. аккад­ский завоеватель Нарам-Сип похвалялся, что захва­тал Эблу и сжег там дворец.

В 1974 году появилась возможность сделать пред­варительный обзор языка обширных архивов, найден­ных в развалинах дворца, поскольку в одном из его помещений были обнаружены 42 глиняные таблички. Письменность их шумерская, и большая часть лексики состоит из шумерских слов. Однако язык текстов в основном является семитским, который получил на­звание эблаит. Шумерские слова, как правило, явля­ются шумерограммами, и их следует произносить как соответствующие эблаитские эквиваленты2. Среди тек­стов из Эблы имеются двуязычные словари, которые помогают переводить шумерские слова на эблаитский

язык. Например, в одном из текстов приводится шу­мерское слово GUSKIN «золото» как соответствие эблаитскому kutim. Шумерская письменность была дешифрована достаточно давно, поэтому значение слова GUSKIN было хорошо известно. Kutim в значе­нии «золото» соответствует и древнееврейскому ketem, и египетскому k-t-m. Возможно, что оно встречается и в минойском как kidem - Архивы Эблы содержат договоры и исторические документы, упоминающие государства Мари на сред­нем течении Евфрата и Аккад в период правления его царей, начиная с Саргона и кончая его правнуком На-рам-Сином. В Эбле были также найдены надписи с титулатурами двух фараонов Древнего царства (IV ди­настии Хефрена и VI династии Пиопи I). Таким обра­зом, расцвет Эблы совпал по времени с веком пира­мид в Египте и правлением аккадской династии в Ме­сопотамии. Раскопки в Эбле показывают, что вскоре после 2500 года до н. э. Сирия была поистине центром городской цивилизации, занимавшей промежуточное положение между культурами саргоновской Месопо­тамии и Египта периода Древнего царства. Давно из­вестные культурные контакты государств, располо­женных по Нилу и в Двуречье, получали теперь доку­ментальное подтверждение. Связующим звеном между ними в сиро-палестинском регионе была Эбла.

Общее число извлеченных из земли на сегодняш­ний день эблаитских табличек составляет около 15 ты­сяч; во всяком случае, их количество превышает 10 ты­сяч, хотя, по-видимому, не достигает 20 тысяч. Про­фессор Римского университета Джованни Петтинато составил каталог, включающий более 6 500 табличек.

Многие тексты хорошо сохранились и достаточно про­странны; некоторые состоят из тридцати столбцов на лицевой и оборотной сторонах, по пятидесяти строк в каждом столбце; общее число строк, таким образом, составляет 3 тысячи. Несмотря на то что столбцы рас­положены довольно близко друг к другу, а сами строч­ки короткие, эти тексты достигают весьма значитель­ной длины.

Большинство текстов являются административны­ми документами, касающимися сельского хозяйства, ремесла, внешней торговли, а также культовой прак­тики. Некоторые документы, например, договоры, представляют интерес для историков. Таблички с ли­тературными текстами показывают, что влияние кли­нописной традиции было в III тысячелетии достаточ­но сильным и помогло сохранить литературное насле­дие. Но особую ценность представляют лексические тексты, поскольку двуязычные словари дали ключ к эблаитскому языку.

Архивы Эблы служат примером культурного сим­биоза шумеров и семитов, засвидетельствованного в Месопотамии на заре шумерской письменности в на­чале III тысячелетия до н. э. Семитские языки и шу­мерский язык принадлежат к совершенно разным язы­ковым семьям, они имели контакты еще до того, как около трех тысяч лет до н. э. появились первые пись­менные тексты. В шумерском языке, который стал письменным еще до появления какого-либо текста на семитских языках, уже имелись слова семитского про­исхождения, например silim — «благополучие, мир» (родственно древнееврейскому salom и арабскому sa-larri). Шумерское DAMGAR — «купец» (по-аккадски произносилось tamkar) можно рассматривать как ран­нее заимствование семитского m-k-r «продавать или покупать» (на древнееврейском обычно «продавать»). Давно известны и ранние заимствования из шумер­ского языка семитской группы. Шумерское E-GAL (Е — ■ «дом», GAL — «большой») — ■- «дворец, храм» в аккадском стало ekallu, а в древнееврейском - hekal. До недавнего времени шумерское GU-ZA — «кресло, трон» обычно рассматривалось в семитских языках как заимствование из шумерского (аккад. kussu, др.-евр. Kisse', араб. Kursi и т. п.). Теперь же некоторые иссле­дователи считают, что, наоборот, это семитское сло­во, попавшее в шумерский язык. Как бы то ни было, данный факт свидетельствует о контактах еще в доис­торические времена между семитами и шумерами.

Шумерское слово MA LAH4 — «моряк» (МА —-«лодка», LAH4 — «отправляться» или «заставлять идти») попало в семитские языки (аккад. MALLAH, др.-евр. и араб. MALLAH). Шумерское na(n)-gar — «плотник» проникло в семитские языки (например, др.-евр. naggar, араб, najjar и т. д.). Были заимствованы и другие шу­мерские слова. Семитские основы в образованиях типа qattal были построены по образцу таких заимствова­ний для обозначения профессий или рода занятий. Например, др.-евр. qazzar или араб, jazzar — «мяс­ник»; араб, baqqal — «бакалейщик»; др.-евр. pehar (от *pahhar) — «гончар» или nahug (от *nahhSg) — «воз­чик, погонщик». Интересно отметить, что образова­ния такого типа, по своему происхождению шумерские, становятся в семитских языках обычными суще­ствительными.

Независимо от вклада семитов в раннюю шумер­скую цивилизацию, это не умаляет того факта, что среди всех известных языковых семей мира шумеры первыми создали литературную традицию; более то­го, традицию, остававшуюся классической для целого созвездия дочерних культур в течение трех тысячеле­тий. В древнееврейском языке шумерское наследие от­разилось в заимствованных словах. С распростране­нием и ростом влияния ислама слова, заимствованные из шумерского, через посредство арабского языка, проникли в турецкий, персидский, урду, индонезий­ский и языки других групп.

На примере Эблы можно убедиться, что и этот ре­гион испытывал на себе сильное влияние шумерской культуры. Архивы периода Ранней бронзы из Эблы, написанные шумерской клинописью, подтверждают, что местных писцов учили сложностям шумерского письма. Это свидетельствует о том, что шумерский язык использовался в качестве lingua franca за тысячу лет до эпохи Тслль-эль-Амарны, когда вавилонский язык стал языком международного общения на Ближ­нем Востоке. Как же следует оценивать роль шумер­ского языка в период Ранней бронзы? (Если учесть. что Сирия находится довольно далеко от расположен­ного в южном Ираке Шумера.)

Существуют два подхода к шумерской проблеме, и у каждого из них есть свои резоны. Первый — тради­ционный: шумерский язык стал письменным языком-посредником в Шумере (южная Вавилония), был в расцвете на протяжении всего III тысячелетия и позднее считался классическим языком всего ассиро-вавилон­ского ареала. В III тысячелетии некоторые правители шумерских городов-государств, предприняв успешные завоевательные походы, достигли восточного побережья Средиземного моря. Самым известным среди этих шу­мерских завоевателей был Лугальзагеси из Уммы, соз­давший свою недолговечную империю, которую затем покорил Саргон Аккадский приблизительно в 2300 го­ду до н. э. в тот самый период, когда писцы Эблы писали на найденных там табличках. Вряд ли можно объяснять наличие шумерского влияния в Эбле завое­ваниями Лугальзагеси в Сирии, ибо шумерская тра­диция едва ли могла укорениться в Эбле за такой короткий срок. Скорее всего, напротив, процесс шу-меризации подготавливался и осуществлялся месо-потамскими купцами, известными своими успехами в международных торговых делах. Хотя и нельзя исклю­чить возможности, что в какой-то мере солдаты про­ложили дорогу для этих купцов. Нельзя отрицать того, что существует зерно истины в месопотамских преда­ниях, свидетельствующих о том, что, например, один из ранних правителей городов-государств Шумера Лу-галь-анне-мунду из Адаба приблизительно в XXVI ве­ке до н. э., т. е. за шесть поколений до Лугальзагеси, создал империю, простиравшуюся до побережья Сре­диземного моря.

Второй подход к трактовке шумерской проблемы совершенно отличается от предыдущего. Шумер не мог быть прародиной шумерийцев. Их язык не похож ни на один язык этого региона, а их образ жизни предусматривал использование минеральных ресурсов, таких как металлы и драгоценные камни, которые ни­когда не существовали на территории Шумера. Обна­деживающее в этом плане открытие было сделано в начале 60-х годов в Тэртерии, румынская Трансильва-ния. Археологи обнаружили там несколько надписей на глиняных табличках, по форме и характеру письма напоминающих самые ранние таблички из Шумера. Проверка изотопа углерода (С4) органических частиц на табличках дает датировку приблизительно 2700 го­да до н. э. Минералы Трансильвании, например золо­то, возможно, послужили соблазном для такого наро­да, как шумеры. Им, однако, нужно было не только золото (добытое в Нубии, Аравии, Трансильвании или любом другом месте), но и другие минералы, включая ляпис-лазурь, которую, очевидно, привозили из Бадах-шана в восточном Афганистане. То, что цивилизация Шумера нуждалась в сырье из отдаленных районов, находящихся в разных странах, позволяет иначе взгля­нуть на происхождение шумеров: существовала широ­ко разветвленная сеть шумерских аванпостов, обеспе­чивавших сбор различного сырья и переправку его в какой-то «национальный»4 центр. В доисторические времена этот центр перемещался, пока в конце концов не закрепился около 3500 года до н. э. в стране, кото­рую мы и называем Шумером.

Выбор Шумера обусловливался рядом обстоя­тельств. Тигр и Евфрат хорошо обеспечивали эту тер­риторию водой. Эти реки и разветвленная система ка­налов между ними обеспечивали судоходство, а также снабжение рыбой и продуктами сельского хозяйства.

С юга Шумер омывается Персидским заливом, имею­щим выход в Индийский океан, по которому осуще­ствлялась широкая морская торговля. Ограниченный запас собственных природных ресурсов страны ком­пенсировался доступностью минеральных богатств Ирана, Аравии и горных массивов к северу. Двуречье делало доступными многие вожделенные цели. Так, по Евфрату можно было водным путем добраться поч­ти до лесов Ливана, Анти-Ливана и гор Амана. Кроме богатой сельскохозяйственной продукции, земля Шу­мера в изобилии давала также некий товар, на первый взгляд, малопривлекательного свойства -•- грязь, так как реки приносили с севера много ила. Шумеры выделывали из принесенной рекой глины кирпичи в качестве основного строительного материала, а гли­няные таблички служили главным материалом для письма. С распространением цивилизации Шумера и Вавилонии неизменно распространялось и использо­вание глиняной таблички и палочки для письма.

К 2500 году до н. э. Эбла стала «городом — сател­литом» в системе шумерского миропорядка. Упроще­ние сложной шумерской проблемы служит благой це­ли — при условии, если мы не будем забывать, что сделан лишь первый шаг на пути познания чего-то зна­чительного, понять которое сейчас в полном объеме не представляется возможным. Установившаяся точка зрения на аванпосты распространения шумерского влияния (объясняющая многое, если не все) находит подтверждение в самих шумерах Месопотамии, в их экономике, нуждавшейся в международной торговле для получения сырья. В обмен на него Шумер экспортировал продукты сельского хозяйства и животновод­ства, а также готовые изделия. Чтобы поддерживать такую систему, необходимо было создать торговые колонии в периферийных районах. В наиболее уда­ленных колониях шумеризация происходила поверх­ностно. Одновременно с распространением шумерско­го влияния через колонии, расположенные в чужих странах, происходил процесс обратного влияния пе­риферийных культур на Шумер.

Наличие колоний требовало штата чиновников, ко­торые были бы способны вести деловую документа­цию. Для писцов, владевших клинописью, шумерский язык оставался основным классическим языком даже после того, как писцы стали пользоваться шумерским письмом для передачи различных «варварских» язы­ков. Среди них важнейшим был аккадский, принадле­жавший к семитским языкам; затем следовал хеттский; одно из первых мест занимал также хурритский как язык могущественного царства Митанни раннего пе­риода Телль-эль-Амарны. Хурритские тексты были найдены при раскопках Мари, Угарита и Телль-эль-Амарны. Хурриты составляли основное население Ну-зи, кроме того, крупные хурритские поселения сущест­вовали в Алалахе и Угарите. Глиняные клинописные таблички хранят свидетельства о забытых языках, та­ких как семитские наречия Угарита, а теперь и Эблы.

Скорее всего, шумерский был первым зафиксиро­ванным lingua franca, хотя и не единственным. Впо­следствии такую же функцию выполнял аккадский, а затем арамейский, которые были также языками меж­дународного общения. Сначала обратимся к арамейскому: при изучении древней истории можно получить определенное преимущество, начав с материала более позднего но времени и «лучше изученного», а потом перейти к более ранним и «менее известным» источни­кам. Статус арамейского как языка широко распро­страненного в поздние ветхозаветные времена под­тверждается документально.

Ко времени вторжения в Иудею Синаххериба в 701 году до н. э. основное население Иерусалима го­ворило только на древнееврейском, хотя иудейские дипломаты в переговорах с иностранными представи­телями могли также пользоваться арамейским языком в качестве lingua franca. Когда на переговорах упол­номоченные царя Езскии просили ассирийского по­сланника говорить по-арамейски, с тем чтобы окру­жающие не поняли жестких условий ассирийского ультиматума, ассириец настаивал на употреблении древнееврейского именно для того, чтобы всем было ясно, о чем идет речь6.

Постепенно арамейский все больше употреблялся в качестве международного языка. В Ахеменидской дер­жаве (VI IV вв. до н. э.) мидийцы и персы пользова­лись им для общения с провинциями за пределами са­мого Ирана. Так, в V веке до н. э. чиновники ахеме-нидских царей пользовались арамейским языком в отдаленной провинции Египет. Еврейская колония на о. Элефантина в Верхнем Египте, функционирующая как аванпост Ахеменидской империи, использовала арамейский в переписке и написании других бумаг. Ко времени правления Ахеменидов относится создание арамейских частей Книг Ездры и Даниила.

Став языком международного общения, арамей­ский осуществлял функции посредника между литера­турой раввинистического толка и значительной ча­стью восточнохристианского мира7. В языческой сре­де тоже пользовались диалектами арамейского языка, например, сирийская языческая литература и весь кор­пус манд ейской литературы.

В образованных кругах иудео-христианского ми­ра также широко пользовались арамейским языком. В 1887 году достоянием науки стали письма из Телль-эль-Амарны (Египет). Эти письма, датируемые време­нем правления Аменхотепа III (ок. 1417 1379 гг. до н. э.) и Аменхотепа IV (Эхнатона, ок. 1379 1362 гг. до н. э.), написаны на вавилонском, хотя переписка ве­лась между двумя фараонами, с одной стороны, и пра­вителями многих регионов Передней Азии - с дру­гой. Эти регионы охватывали Сирию и Палестину, Месопотамию, Анатолию и Кипр. Сюда входили и многие известные израильские города: Иерусалим, Мсгиддо, Таанах, Аскалон, Газа, Акра и др. И хотя для населения Египта, сиро-палестинского региона, Анатолии и Кипра вавилонский не был родным язы­ком, он получил статус языка для общения как в этих, так и в других самых различных областях.

Таблички из Телль-эль-Амарны вовсе не единст­венное подтверждение того, что вавилонский язык слу­жил для целей международного общения в период Поздней бронзы (1600-1200 гг. до н. э.). Лучшим до­кументальным доказательством этого стал Угарит (ок. 1400-1200 гг. до н. э.) на северном побережье Си­рии. В Угарите найдены клинописные таблички двух видов: 1) тексты, написанные алфавитным письмом на местном угаритском языке, и 2) архивы на вави­лонском силлабическом. Естественно, что на вавилон­ском языке международного общения — велась ди­пломатическая переписка и составлялись договоры.

В Вавилонии классическим языком был шумер­ский, и пока существовал вавилонский язык (до I в. н. э. включительно), писцы относились к шумерскому языку так же, как в Западной Европе к латыни. Уга-ритские писцы копировали и заучивали словари на че­тырех языках, слова с одним значением приводились в них в четырех параллельных колонках на шумерском, вавилонском, хурритском и угаритском языках. Са­мым важным был угаритский, затем хурритский, на котором говорила часть населения этой местности. Ва­вилонский был lingua franca, а шумерским дорожили как классическим языком ойкумены.

В Книге Бытие (11:1 -9) приводится предание о со­бытиях «после потопа»8 или, говоря современным язы­ком, «на заре истории». Рассказывается, что в стране Шинар4 стали возводить большой город и башню10, в строительстве участвовало множество людей, которых объединяло то, что все они говорили на одном язы­ке — едином, на котором говорили по всей земле. Употребляя современную фразеологию, они говорили на «языке международного общения». Однако это еще не означало, что к тому моменту существовал только один язык, поскольку в предыдущей главе Книги Бы­тие (10:5, 20:31) говорится, что различные народы жи­ли в разных странах и у каждого народа был свой язык. Таким образом, «один язык» означает вовсе не то, что все человечество говорило на одном языке, но что, скорее всего, в целой Ойкумене существовал один общий язык, благодаря которому было возможно осу­ществлять международные проекты.

В рассказе подразумевалось, что подобные гран­диозные проекты порождают непомерную гордыню, поскольку строители возжелали достичь небес. Бог положил конец этим притязаниям, лишив людей об­щего языка и тем самым расколов Ойкумену. Лишив­шись средства общения, международное сообщество распалось.

Какой же язык был тогда общим? Им не мог быть арамейский при возведении месопотамского чуда света сразу «после потопа», поскольку общим языком он стал гораздо позже. Можно предположить, что та­ким языком был вавилонский. Однако, согласно пре­данию, повествующему о событиях «после потопа», это время относится к очень далекой древности. Таб­лички же из Эблы наводят на мысль, что языком меж­дународного общения «после потопа» как раз и был шумерский.

Реконструкция эблаитского языка — долгий процесс, требующий помимо способностей не только знакомст­ва с огромным количеством табличек, но и знания большого числа семитских языков. Непосредственную информацию о нем дают шумеро-эблаитские билин­гвы, но большинство их еще не опубликовано, и, во всяком случае, к ним следует подходить критически. Кажется, что большая часть наших знаний об эблаит-ском языке получена из архивов, где только неболь­шое число текстов написано по-эблаитски, а остальное —• шумерограммы или аккадограммы.

Таким об­разом, дешифровка эблаитского языка напоминает дешифровку клинописного хеттского. Как мы уже ви­дели, при дешифровке хеттского языка значительная часть таблички могла содержать шумерограммы и ак­кадограммы с небольшим количеством хеттских слов или фонетических комплементов, означающих хетт­ские окончания, приведенные фонетически. Посколь­ку хеттский индоевропейский язык, хеттские элемен­ты в клинописном хеттском тексте обычно невозмож­но спутать с шумерскими или аккадскими элементами. Но с эблаитским языком дело обстоит сложнее, по­скольку шумерский язык обладает своими отличитель­ными особенностями, а аккадский и эблаитский оба принадлежат к семитским языкам, и поэтому часто трудно определить, написано ли в эблаитской таблич­ке семитское слово или изменяемый элемент слова по-эблаитски или по-аккадски. Словарь, который дает не­которые окончания, не оставляет сомнений в семит­ском происхождении эблаитского. Например:

wa и и" — «и» (как во всех семитских языках); hu-ta-rmt         - «перстень-печатка» (как в древнееврейском hdtem-et и т. п.);

se — «кубок» (ср. угарит. s");

tim — «золото» (др.-евр. ketem, егииет. k-t-m и, воз­можно, минойск. kiclem-);

qa-su — «лук для стрельбы» (женск. р. -/, аккад. qastu, др.-евр. qeset и т. п.);

si-ti «напиток» (от корня s-t-y — «пить» в др.-евр., ак­кад. и др.);

tam-mim — «совершенный» (так же в др.-евр., араб, и в др.). Следует обратить внимание, что hutamu и qasu окай

чиваются на -и, обычное окончание именительного паде­жа, a kutim и tammim не имеют падежных окончаний. Кро­ме того, если последний согласный звук редуцирован (как в se и siti), слово не склоняется и оканчивается на долгий гласный, это происходит из-за соединения редуцированно­го согласного с предшествующей гласной.

Особенно четко прослеживается принадлежность эблаитского к семитским языкам на примере место­имений:

ana — «я» (то же в арамейск. и араб.), родит, п. -Т и винит, -rii (общее для всех семитских);

anta — «ты» (муж. р.) (то же в араб, и др., часто с асси­миляцией, atta как в аккад. и др.-евр.), винит, п. —kuwati — «тебя» (как в аккад.);

suwu — «он» (аккад. su; ср. египет. sw ), родит, п. —su (то же в аккад.); винит, п. suwali — «его» (то же в аккад.); родит, и винит, п. во мн. ч. имеют окончание —sinu — «их, им» (ср. аккад. -sumt и египет. -sn).

Поскольку нет (и не было) сомнений в принадлеж­ности эблаитского к семитским языкам, то и нет смыс­ла доказывать очевидное. Различные мнения выска­зываются лишь по поводу того, следует ли относить эблаитский к хамитским языкам. До тех пор пока не будет опубликовано большое число новых табли­чек из Эблы, всевозможные теоретические построе­ния преждевременны. Более того, в значительной сте­пени эту проблему невозможно решить, пока не будет разработана классификация семитских языков (не го­воря уже о хамитских). Но в ближайшем будущем эту задачу решить слишком трудно.

Как и в минойском, в эблаитском наблюдается от­сутствие унифицированной системы падежных окон­чаний. В период Ранней и Средней бронзы в некото­рых семитских языках восточного побережья Среди­земноморья имелись различные падежные флексии, зависящие от конкретного слова. То же имеет место даже в арабском языке, хотя это и не является его нор­мой. В арабском (так же как и в аккадском) боль­шинство существительных в именительном падеже единственного числа оканчиваются на -и, в родитель­ном на -i, в винительном — на -а. Существительные с перечисленными окончаниями в трех падежах назы­ваются трехпадежными. Некоторые существительные, в частности имена собственные, в именительном паде­же заканчиваются на -и, а винительный и родитель­ный совпадают и оканчиваются на -а. Так, Соломон в именительном падеже sulaymanu, но sulaymana в родительно-винительном. Такие существительные с двумя падежными окончаниями в единственном числе называются двухпадежными. Другие существительные оканчиваются на -а независимо от синтаксиса, напри­мер dunya «мир» и busra — «добрые вести». Такие существительные называются несклоняемыми. Чрез­вычайная архаичность эблаитского и минойского от­разилась на различных падежных склонениях отдель­ных существительных. В староаккадском наблюдается такая же древняя система трех падежей. Бесполезно определять, какая система появилась раньше12.

Фонетика эблаитского языка помогает понять про­блемы другой группы текстов, о которых говорилось в гл. VII. Например, в силлабариях «линейного А и Б»  «1» и «г» неразличимы. Это явление характерно и для египетской исроглифики, где «1» и «г» тоже не разли­чались. В табличках Эблы «1» нередко заменяет «г» (хотя «г» никогда не заменяет «1»). Чередование «1/г» , таким образом, надо рассматривать в более широком плане.

Эблаитский договор («Так называемый договор между Эблой и Ашшуром») был недавно переиздан". Анализ нескольких отрывков из него может дать пред­ставление о том, как реконструируется эблаитский язык: «Посланцы находятся в пути; они задержались на двадцать дней; они съели свои припасы на дорогу. Позаботься об их пребывании. Снабди их пропитанием на дорогу».

В этом отрывке сеть единственное эблаитскос сло­во - an-da-ma (tmta), т. с. «ты» + та «и». Все осталь­ное состоит из шумерограмм, которые следует про­честь в эблаитском переводе. Таким образом, интер­претация отрывка в основном базируется на знании шумерского языка и лишь в очень малой степени — эблаитского.

2.             su-ma / in 10 nu-banda / та-пи-та I as / du-/«m /50 udu-udu / he-na-sum «Если кто-нибудь из десяти охранников отправится в путь, [они] должны дать ему пятьдесят баранов». Анализ слов этого отрывка дает представление о характерных особенностях эблаитской проблемы. Du-tum является аккадограммой слова alaktum ■ — «путь, путешествие». Du — шумерское «идти», по значению соответствующее аккадскому alaku — «идти»; alaktum значит «хождение» или «путешествие». Здесь, однако, это слово следует читать как его эбла-итский эквивалент, учитывая, что родительный падеж употреблен с предлогом ds\ аккадское окончание име­нительного падежа -и в конструкции (t)u(m) является указанием на то, что слово alaktum не эблаитское, а лишь аккадограмма вместо него. Есть сомнение, явля­ется ли su-ma («если») эблаитским словом, а не акка-дограммой (т. е. аккад. summa «если»). Предлоги in (здесь «из») и as (здесь «на, в») и обобщенное относи­тельное местоимение та-пи-та «кто бы ни» («вся­кий»)     эблаитские16.

Приведенных примеров достаточно, чтобы пока­зать орфографические особенности текста на эблаит-ском, состоящего из шумерограмм и аккадограмм, а также эблаитских слов, которые писались фонетиче­ски. Существует мнение, что эблаитский первый семитский язык, использовавший клинопись еще до появления аккадских текстов времен Саргона Аккад­ского, однако аккадограммы текстов архивов Эблы говорят об обратном. Сирийская Эбла следовала при­меру Аккада, используя шумерское письмо для записи как семитских текстов, так и для шумеро-семитских билингв. Это последнее обстоятельство весьма суще­ственно: оно пронизывало всю систему образования и было тесно связано со сложной духовной атмосферой.

Завершая обсуждение темы, связанной с Эблой, нельзя не коснуться проблемы «Эбла и Библия», кото­рая породила множество яростных и беспочвенных споров. С точки зрения хронологии, попытки отнести время Авраама к периоду Эблы бессмысленны. В со­отношении с любой исторически осмысленной схемой время Авраама можно датировать столетиями позд­нее периода Ранней бронзы времени расцвета Эб­лы. Для тех ученых, которые не понимают природу и масштабы Библии, дискуссия на этом кончается. Од­нако, если исходить из того, что действие историче­ских сил на Ближнем Востоке было непрерывным, то следует сделать вывод, что во многих отношениях ран­ние источники дают возможность лучше понять более поздние, даже если прямая связь между ними не про­слеживается. Наиболее ярким и определенным доказа­тельством этого может служить лингвистика, и приво­димый ниже пример дает представление о том, как в контексте эблаитско-еврейских взаимосвязей одно эб-лаитское слово проясняет довольно странную форму спряжения, встречающуюся в Книге Руфи (4:5).

Можно предположить, что за два тысячелетия, на протяжении которых складывалась библеистика, все трудные места в древнееврейском тексте Библии были разъяснены. Но, размышляя над древнееврейским сло­варем языка Библии, начинаешь понимать, что это не совсем так. В этом словаре около 8 тысяч слов, многие из которых встречаются часто, но около 1700 слов употребляются только один раз. Выявление значения слова, употребленного один раз в определенном кон­тексте, обычно не приводит к удовлетворительным ре­зультатам. Понять ряд трудных для понимания и пе­ревода мест в Ветхом Завете помог угаритский язык, а теперь Эбла понемногу помогает прояснить значение некоторых других слов. Следующее место в Ветхом Завете можно считать камнем преткновения, посколь­ку здесь использовано странное сочетание и «и» + энк­литическое —- та («и»). Его можно рассматривать как сложный (и плеонастический) союз. U в значении «и» хорошо известно, но наличие в древнееврейском -та (постоянно встречающееся в аккадском) смогли иден­тифицировать только в 30-е годы17, когда с ним столк­нулись в угаритском языке.

Комментаторов Библии постоянно озадачивал один отрывок в Книге Руфи. Руфь была вдовой иудея, на­следственный надел которого должен был быть выкуп­лен вместе с числящимся за ним долгом; это соответ­ствовало обычаям, соблюдавшимся в древнееврейском обществе18. Чаще всего выкупавший был ближайшим родственником умершего, который также должен был взять в жены вдову и произвести на свет ребенка, в память о покойном. Цель заключалась в том, чтобы каждая семья народа Израиля могла сохранить преем­ственность и право на наследование земли.

Но ситуацию осложняет другой обычай, распро­страненный у северосемитских народов. Мужчина и женщина, вступившие в связь, считались у них мужем и женой. В раввинистическом трактате «Женщины» в главе «Брак» говорится, что любое из перечисленных действий означает супружество, а именно: 1) уплата серебром (например, за какое-то имущество), 2) заклю­чение брачного контракта и 3) сексуальная связь меж­ду мужчиной и женщиной19. Интересно отметить, что Дидона, северосемитская царица Тира и Сидона, счи­тала, что ее любовное свидание в пещере с Энеем озна­чает супружество, но Эней, воспитанный в иных традициях, не разделял этого убеждения20. В этом и за­ключалась трагедия, что два благородных человека, принадлежащих к различным культурам, не смогли понять друг друга.

К счастью, история Руфи и Вооза завершилась бла­гополучно, поскольку они оба принадлежали к единой североссмитской культурной традиции. В книге Руфи (3:7) говорится, что Руфь легла у ног Вооза, который по случаю торжества выпил много вина. Проснувшись ночью, он увидел се и попросил ее остаться, но уйти до рассвета, чтобы не было сплетен (3:4). Перед этим Руфь постаралась принарядиться, чтобы выглядеть привлекательнее (3:1 6), так как Вооз уже некоторое время до этого обращал на нее внимание (2:5 15; 3:10). Он обещал выкупить надел ее мужа и жениться на ней, если ему удастся преодолеть притязания на это ее бо­лее близкого родственника (3:11-13). Этот родствен­ник, не знавший о том, что Вооз и Руфь провели ночь вместе, хотел выкупить землю и жениться на Руфи, которая была молода и привлекательна. Здесь возни­кает драматическая ситуация (4:5). Вооз говорит это­му более близкому родственнику, что тот, если хочет, может выкупить надел, но он должен знать, что он (Вооз) уже взял Руфь в жены. Это меняет решение род­ственника, не только в плане эмоциональном, но и из-за деловых соображений. Ребенок, который родится у Руфи, будет законным наследником. Поэтому расхо­ды на выкуп не принесут родственнику выгоды, а на­оборот, его собственная семья обеднеет (4:6). Для него также не было смысла предъявлять свои права на брак с Руфью, поскольку та уже принадлежала Воозу.

Обратимся к тексту. «Вооз сказал: когда ты купишь поле у Ноемини, то должен купить и у Руфи Моави-тянки, жены умершего, и должен взять ее в замуже­ство, чтобы восстановить имя умершего в уделе его». В свободном изложении это звучит так: «Если ты на­стаиваешь на выкупе имущества и покупке его у Ное­мини, можешь поступать так. Но ты должен знать, что я уже взял Руфь в жены, чтобы произвести на свет наследника надела умершего».

Камнем преткновения служит слово й-тсг\ кото­рое переводится как «но». Этот сложный союз встре­чается так редко, что он до сих пор неизвестен лингви­стам-гебраистам. Объяснение w-m в Книге Руфи (4:5) как и-та пришло мне в голову много лет тому назад, но я не осмелился его опубликовать, так как сочетание й+та больше нигде не встречалось. Эблаитское йта («и, но») встречается неоднократно в договоре, о ко­тором говорилось выше22. Мы не настаиваем на том, что оно заимствовано или сохранилось в древнееврей­ском языке от эблаитского, мы только обращаем вни­мание на то, что в семитских языках энклитическое -та может сочетаться с союзом й-. Дело в том, что w-m в Книге Руфи (4:5) не поддавалось объяснению, пока не появилось в текстах из Эблы2'.

Связи эблаитского языка можно хорошо проиллю­стрировать на примере эблаитского названия поселе­ния или места mu-nu-ti-um (mu-nu-ti + окончание име­нительного падежа -шп). Это можно сравнить с ми-нойским определением mi-nu-te, которое встречается в перечнях, написанных «линейным А», включающих ku-ni-su — «полбу» (НТ 86:а5, 95:а2 и b 2-3), или в сочетании с детерминативами зерна (НТ 106:1)24. Это же слово встречается в угаритском как m-n-t парал­лельно с k-s-m - «пшеница спельта». Следует отме­тить, что «пшеница миннифская» встречается в Книге пророка Иезекииля (27:17) как hitte minnit. Митчелл Дахуд обратил внимание на это эблаитско-угаритско-еврейское25 соотношение. Вполне уместно в книге «За­бытые письмена» к трактовке эблаитского и еврейско­го топонима добавить минойский mi-nu-te.

или

Предыдущая глава Следущая глава