Детские книги

Защитите мельницу - Экарт цур Ниден
«Так-то оно так, но все равно...»

«Мне кажется, Йенс хочет сказать, – пришел ему на выручку Детлеф, – что сейчас нам за это особенно стыдно».

«Ну да, – подтвердил Йенс. – И я просто хотел быть уверенным, что ты и правда больше не будешь держать на нас зла, если мы тебе поможем и постараемся загладить свою вину».

Несколько минут дедушка Феллингер сидел молча, как будто хотел хорошенько обдумать свой ответ. А может, он действительно собирался с мыс­лями.

Потом он заговорил, неторопливо и размерен­но: «Здесь нам, дети, необходимо четко разграни­чить два вопроса. Сначала поговорим о возмеще­нии нанесенного вами ущерба. Размер убытков, причиненных вами, можно приблизительно изме­рить, как, впрочем, и объем проделанной вами на мельнице работы. Они наверняка уже примерно равны. А если еще нет, то, принимая во внимание все то, что вы собираетесь сделать, компенсация будет полной. На этом, я думаю, вопрос о возме­щении нанесенного ущерба можно считать исчер­панным».

Старик сделал паузу, нашел глазами Йенса и продолжал: «Ну а второй вопрос – это тот, не дер­жу ли я на вас зла. Еще в тот раз я вам сказал, что не сержусь на вас. Почему же этот пожар, к кото­рому вы не имеете никакого отношения, должен был в этом что-то изменить? Но чтобы у вас не осталось в этом ни малейшего сомнения, скажу вам еще раз: нет ничего, абсолютно ничего, что стояло бы между вами и мной. Вы извинились, и я вижу, что ваше раскаяние было чистосердечным. Вы мне все очень по душе – и с чего бы мне на вас злиться? Поэтому я считаю, что вопрос номер два тоже исчерпан».

В наступившей тишине послышался робкий голос Торстена: «Ты говоришь это так, как будто есть еще и вопрос номер три».

«Он действительно есть, молодые люди. И суть его в том, что вам необходимо обрести мир с Бо­гом. И этот вопрос еще открыт. Я не хочу лезть вам в душу, чтобы узнать, что вы обо всем этом думае­те. Главное, чтоб вы поняли: то, что вы исправили свою ошибку, загладили свой проступок перед людьми, и они и думать о нем забыли, совсем не значит, что и для Бога это все автоматически кану­ло в забвение. Бог никогда ничего не забывает слу­чайно, а лишь то, что Он уже простил. И уж тогда-то память об этом стирается действительно без следа».

«Это уж точно!» – вырвалось у Увэ.

«Увэ это знает, – сказал пастор, – потому что недавно он на собственном опыте испытал, как Бог все ставит на свои места».

«Да, но... – начал было Йенс, но замолчал на полуслове. Видя, что никто не спешит прийти ему на помощь, он через силу закончил свое предло­жение: – Мне тут не все понятно».

«Я думаю, за объяснением вам лучше обратиться к пастору Вайсу, – сказал дедушка Феллингер. – У него это получается намного лучше, чем у меня».

«Вот в этом я сильно сомневаюсь, – откликнул­ся тот. – Напротив, я считаю, что никто не сделает этого лучше, чем вы, господин Феллингер».

На старика были устремлены восемь пар горя­щих детских глаз, и выбора у него, в общем-то, уже не было. «Я не очень-то силен в объяснениях. Но я охотно сделаю то, что мне под силу. Я расскажу вам о том, как это было со мной. Но прежде, пожа­луйста, будьте так любезны, садитесь. Здесь еще

найдется пара свободных стульев, а остальные мо­гут сесть на пол».

Все расселись, не проронив ни слова, и с напря­женным вниманием слушали, как дедушка Фел-лингер начал свой рассказ: «Я родился и вырос в этом доме. У меня было прекрасное детство. Каж­дую свободную минуту мы с сестрой проводили в саду или в лесу. И лес, и ручей мы знали как свои пять пальцев, а может быть, еще и лучше. Мой отец работал тогда в фирме „Ляймрот и Ко“. Мой дедушка время от времени молол на мельнице муку. Немного, только для своей семьи и для пары фермеров, которых он хорошо знал. Но это пре­кратилось, когда у него совсем не стало сил, и вско­ре он умер.

Отец часто читал нам вслух Библию. Когда я был маленьким, мне это очень нравилось, потом же эти чтения стали мне в тягость.

Закончив школу, я пошел учиться на экономи­ста. Я уехал из дому, начал делать, как говорится, карьеру, потом женился и стал дома редким гос­тем. Нет, дело было совсем не в том, что мне здесь не нравилось, просто моя работа настолько захва­тила меня, что на поездку домой совсем не остава­лось времени – или, по крайней мере, я так счи­тал, что не оставалось. Детей у нас не было, и поэ­тому моя жена пошла работать в школу. Мы жили каждый своей жизнью – и она, и я. И поэтому я без особых колебаний согласился, когда моя фир­ма поручила мне несколько лет поработать в Южной и Северной Америке. Это было сразу пос­ле войны.

Не буду докучать подробностями, которых вам, может быть, еще не понять. Как бы то ни было, я ездил в Мексике и Аргентине из одного города в другой, когда моя жена, оставшаяся здесь, тяжело заболела. Сначала я об этом ничего не знал, а ког­да узнал, то решил, что все это не настолько серь­езно, чтобы мне из-за этого бросить свою очень важную работу недоделанной.

Мои родители взя­ли мою жену к себе в дом и ухаживали за ней, пока она вскоре не умерла. Она лежала наверху, в ком­нате в самом конце коридора. Уход за ней был тяжелым бременем, а печали и тревоги сделали все остальное, и вскоре после нее умерла и моя мать. Я думаю, что физическое изнурение и душевная боль сыграли в этом большую роль.

Получив в Мексике письмо отца об этом, я был потрясен до глубины души. Я вдруг осознал всю необъятность своей вины. Для меня карьера и деньги были важнее заботы о моей семье. Я как будто прозрел и увидел свою вину, огромную и ужасную вину.

Я был так потрясен, что тут же, телеграммой, попросил об увольнении и на следующем корабле отплыл домой. До этого я написал отцу письмо, умоляя меня простить.

Я никогда не забуду, с каким чувством я ступил на перрон. Весь мой багаж я оставил в камере хра­нения и пешком, через лес, отправился к дому. Слезы навернулись мне на глаза, когда я, выйдя из леса, увидел мельницу, где я провел свое безоблач­ное детство и с которой у меня были связаны воспоминания о совершенной мной несправедли­вости.

Мой отец из окна увидел, как я подходил к дому. Он тогда уже был глубоким стариком, почти таким же старым, как я сейчас. И все равно он вышел мне навстречу. Он сильно хромал, потому что у него была больная нога. Мы встретились у садовой калитки, и он крепко обнял меня. Я понял: ему было очень больно, что я так себя вел, но он от всего сердца был рад меня видеть.

Конечно, я уже не мог исправить ничего из того, что натворил. Но я, по крайней мере, ста­рался помогать отцу, чем только мог. Я унаследо­вал дом и выплатил сестре ее долю в наследстве, на что ушла большая часть моих сбережений. Я нашел себе работу поблизости, правда, зарабаты­вал я намного меньше, чем раньше. Но сейчас са­мым главным для меня было жить дома, и чтобы, по крайней мере, у отца было все необходимое.

Через несколько лет умер и он. Вскоре я вышел на пенсию и все эти годы живу здесь безотлучно.

С тех пор, как пастор Вайс приехал в Кляйнха-дерн, он часто бывал в нашем доме. Мои родители его очень уважали и ценили и регулярно посещали богослужения. Поэтому и мне пришлось там часто появляться, сопровождая отца. Так как я уже осоз­нал, насколько огромна моя вина – и не только та, которую я только что описал, но и кое-что другое, – Слово Божье было посеяно в моем сердце на пло­дородную почву. Чем чаще я туда ходил, тем охот­нее слушал я слова Библии, потому что чувство­вал, какая в них была сила. Но я все равно так и не понял, что Бог хотел меня простить, что Он хотел принять меня, меня лично, в Свои руки, хотел, чтобы я стал Его сыном. Моя вина легла беспо­щадной тенью на всю мою жизнь.

Однажды в воскресенье в церкви темой пропо­веди была притча о блудном сыне. Когда пастор говорил о том, как отец с любовью принял своего сына-предателя и что Бог поступает с нами точно так же, перед моими глазами вдруг во всех подроб­ностях встала картина из прошлого, как я вышел

по тропинке из леса, а мне навстречу спешил отец, и как он крепко меня обнял».

Голос старика дрогнул. Он замолчал и лишь смотрел перед собой блестящими от слез глазами.

Ему на помощь пришел пастор Вайс: «Господин Феллингер хочет сказать, что с такой же любовью принимает нас и Бог, когда мы раскаиваемся и приходим к Нему, когда мы обращаемся к Нему в молитве и говорим, что нам очень стыдно за все плохое. Ведь так, господин Феллингер?»

или

Предыдущая глава Следущая глава