Христианская литература

Песнь творения - Жан Бастер
Последние добрые пастыри

Так проявляется тот решительный разрыв, который объединенными усилиями картезианцев и янсенистов приведет к полному отделению христианства от его космического измерения в течение последующих трех столетий. Именно тут - а вовсе не в Библии - находится начало той так называемой иудео-христианской ментальности, результатом которой становится факт развоплощенной веры и мистического морализма, оставляющего место для демиургического обожествления человека.

В конце ХVII и в начале ХVIII века францисканцы еще бережно сохраняют эхо либо самого учения Беднячка, либо, по крайней мере, учения Бонавентуры об "экземпляризме" в идее, что твари суть "следы" Творца. Так, капуцин Жак д'Отен пишет в 1676 году, что Франциск "видел во всех созданиях, как в хрустальном зеркале, отражение своего возлюбленного" и что "в маленьких ручейках тварей он ощущал источник всякого блага". Но нет никакого намека на космическое братство.

Францисканец Кандид Шалипп публикует в 1728 году "Жизнь святого Франциска Ассизского", где он более смело напоминает, что если Беднячок называл братьями и сестрами воду, огонь, волка, жаворонка, то значит Бог - "Отец всего природного мира", а между тварями существует "особое братство". Автор извлекает из этого великолепный вывод, что это чувство должны разделять не только священники, но и миряне, ибо "те, кто жестоки с животными, будут жестоки и к людям".

Незадолого до этого знаменитый деревенский миссионер Гриньон де Монфор, продолжает питать свою душу созерцанием Божиих творений, чье великолепие возвращает его к Создателю, по примеру святых, которые, как замечает он в своей "Любви вечной Премудрости" "порой бывали так потрясены увиденной красотой, нежностью и устройством божественной Премудрости, проявленной в самом малом - в пчеле, в муравье, пшеничном колосе, цветке, маленьком земляном черве, что впадали в экстаз восхищения".

Сочиняя для простонародья религиозные песенки, он продолжает библейскую хвалу, возносимую всякой тварью Господу. Так, в "Долге благодарности" он показывает, что "цветы на солнце смотрят/ как смотрят на Творца/ на своего Отца”. Среди животных "даже самые дикие/ и самые великолепные,/ все хранят память о его благодеяниях./ Мы видим ее проявленья у псов,/ у лис, у медведей и даже у львов." Драгоценное напоминание, которое объединяет опыт Отцов-пустынников и простых крестьян, к которым обращается Гриньон де Монфор.

Наивно соединяя эклогу с псалмом, гимн "Добрая Пастушка" говорит о соперничестве между всеми тварями в пении славы Господу:

Едва заря займется -

Я слышу птичью трель,

Хвалою отзовется

Послушная свирель.

Прославься же навеки,

Иисус, моя Любовь,

Мы запоем все вместе,

Ликуя вновь и вновь.

Пусть прыгают ягнята,

Поет пастушек хор,

Пусть радостным раскатом

Ответит эхо гор.

Непоследовательный картезианец

Картезианец и янсенист, Луи Расин, сын знаменитого драматурга, борется со "слабостями" своего сердца и "с сожалением повторяет в "послании к герцогине де Ноай о душах животных": "Мне этот пес являет образ ложный/ Удела верности... Но, механизм ничтожный/ Без чувства, без любви, он следует за мной." Смущенный ученик упрекает себя, если "бываю тронут я его печальным воем/ То сразу мне Декарт - вернее, здравый разум/ Произнесет жестоко эту фразу/ Что лишь машина он..."

В "Религии", поэме в шести песнях, Луи Расин тем не менее отделяет себя от Паскаля, утверждая: "Да, Бог сокрыт от нас, и это непреложно/ Но славу Он явил, в ней убедиться можно,/ Ее свидетели - в сиянье предо мной - / моря и небеса, и твердый мир земной!" Далее следует свободный пересказ ответа Бога Иову, когда Творец разворачивает перед взором своего слуги чудеса Творения: солнце, море, птиц, насекомых.

Серия "Священных од" позволяет поэту совершить переложения пятнадцати псалмов, к которым он добавляет первую главу книги Бытия. В них мы находим картезианскую идею животных инструментов "Работника, всегда готового творить". Но произведение заканчивается прекрасным приношением, которое отмечено счастливой непоследовательностью. Тот же самый автор, который ограничивал спасение одним лишь человечеством, неожиданно дарит его всему собору тварного мира. Он только что восславил отдых седьмого дня:

Все кончено: Ты - весь благоволенье -

Глядишь на сложный мир, что Ты сумел создать.

Как силою Твоей сверкает все Творенье!

Так соизволь его принять.

Переносясь мыслию в Парусию, он расстилает перед Творцом всю орбиту творения, представляя спасение мира Иисусом Христом в совершенном согласии с Писанием:

О Боже, для Тебя прекрасней зрелищ нету,

Чем то, когда Твой Сын, омыв в святой крови,

Тебе преподнесет спасенную планету -

Творение Любви!

Брат голубь и сестрица вошь

В том самом XVIII веке, когда благодаря философии Просвещения, все больше и больше иссякает библейское ощущение Космоса, а взамен христианам остается только чувство глубокого пессимизма, два нищих странника, оба канонизированные, продолжают невозмутимо оставаться друзьями и братьями всякой твари, ссылаясь в этом на Франциска Ассизского.

Первый - капуцин, живет в Сицилии. Монах в миру, Феликс Никозийский, являет такое смирение, что оно заставляет его совершать самые удивительные чудеса. Мальчишки бросили ему в дорожную котомку горсть камней? Так что же - она превращается в ломоть хлеба. Его котомка мешает ему, когда он спешит к умирающему? Он вешает ее на солнечный луч. Настоятель требует, чтобы он носил воду корзинкой? Он успешно справляется. Удивительная близость этой искренней души со стихиями - камнями, водой, солнцем.

Один брат решил, что доставит ему удовольствие, если убьет голубя и приподнесет его в дар. Феликс нежно гладит перышки мертвой птицы, говоря: "Прелестное маленькое создание Бога, за что тебя лишили жизни?" Голубь оживает и садится на плечо монаху, который, открыв окно, отпускает его с такими словами: "Лети, малая тварь Божия, возвращайся скорее в свою голубятню."

Другой раз, приглашенный на трапезу к богатому соседу, он не хочет ничего есть и тихонько причитает, глядя на роскошное блюдо, наполненное жареной птицей: "Зачем понадобилось убивать их? Они так чудесно поют." Далее все происходит по тому же сценарию: ему отдают все блюдо, чтобы он поступил с ним как хочет. Его лицо озаряется - улыбкой: "Маленькие создания Божии, Тот, Кому вы принадлежите, возвращает вам свободу, улетайте скорее. Возвращайтесь к себе." В тот самый миг блюдо опустело.

Что это - просто благочестивая легенда? Безусловно, здесь присутствует некое благочестивое преувеличение. Но ее общий смысл ясен. Птицы - это вовсе не обычный продукт, предназначенный в пищу человеку. Они имеют права на свою жизнь, потому что были созданы Богом прежде всего для того, чтобы петь Ему славу. Убивать их без особой необходимости, ради удовольствия или из гурманства, есть посягательство на доброту Создателя, Который хочет, чтобы все Его создания жили ради того, чтобы петь Ему хвалу.

Венуа-Жозеф Лабр, который, поколебавшись между трапистским и картезианским орденами, предпочел воплотить призвание отшельника-странника. Он бродил по дорогам Франции, Испании, Швейцарии и Италии и в конце концов нашел себе пристанище в одной из ниш римского Колизея. Он был истинным, отказавшимся от всего странником, предавшим всего себя созерцанию природы. С самого начала он был очень чувствителен по отношению к животным, по примеру одного из первых своих учителей, аббата Жака Венсана, деревенского кюре, который был "преисполнен жалости ко всему живому". Во время паломничества в Нотр-Дам-де-Лоретт Бенуа Лабр признался капеллану, что "зрелище цветка заставляет его думать о великолепии Святой Троицы".

В Риме он стяжал себе славу настоящего "юродивого Христа ради" не только потому, что он установил своеобразный рекорд, внушая отвращение видом своего тела, настолько оно было грязно, но и потому, что он с большой заботой относился к огромному количеству живших на нем вшей, и если видел, что какая-нибудь из них убежала, то он ловил ее и сажал в свой рукав. Что это - любовь к страданию, которое ему приносили паразиты, "живая власяница"? Возможно, но также любовь к святому Франциску Ассизскому, которому поздняя легенда приписывала любовь ко вшам. Бенуа Лабр в этом, как и во всем остальном, хотел быть совершенным последователем Povrello.

В следующем столетии Верлен и Жермен Нуво, тоже убежденные странники, будут прославлять этого завшивленного святого, называя его "ласточкой большой дороги". Жермен Нуво во имя смирения обратится с просьбой к питомцам отшельника

Прошу вас, вши,

Которые прожили в наслажденье

На бедняке, страдавшем в вечном бденье,

Скажите всем в моем стихотворенье

Сколь велика в блаженном кротость души.

или

Предыдущая глава Следущая глава