Христианская литература

Песнь творения - Жан Бастер
Шатобриан и гений христианства

Примерно в тот самый момент, когда угасает ХVIII век, начинается "романтизм Первой Империи", романтизм Шатобриана. Интересно отметить, что это движение возникает под знаменем христианства, которое не остается в границах суровости нравов и молитвенного молчания. Напротив, это движение выходит на простор чувственного лиризма и мистики созерцания природы, в которой автор стремится увязать бурю внутренних страстей с глубиной библейской веры.

Перед огромными пространствами пустынных американских лесов и простором океана, великий орган "Гения христианства" провозглашает: "Вoвce не в зверинце, где в клетках содержат Божественные тайны, мы учимся познавать Премудрость Божию: ее, эту Премудрость, нужно застать врасплох в пустынях, чтобы никогда больше не сомневаться в ее существовании: мы не можем возвратиться из царств одиночества, не очистив своей души: горе тому путешественнику, который, совершив кругосветное плавание, вернется под родительский кров атеистом!"

Шатобриан открывает свою речь о бытии Бога, подтверждаемом чудесами природы, заявляя проповедь монотеистической веры, которая выливается в краткий и прекрасный гимн тварям: "Он - единый Бог: луговые травы и горные кедры благословляют Его, насекомые жужжат в Егo честь, слон приветствует Его, трубя восходящему солнцу, птицы воспевают Его в листве, гром гремит о Егo силе, а океан вещает о Его безмерности."

Далее, на многих десятках страниц, автор раскрывает тезис, о патристическом средневековом происхождении которого возможно и не подозревает: "Мы могли бы сказать, что человек есть выраженная мысль Бога, а мир - это Его воображение, обретшее плоть.” Эта многозначная формула теряет свою метафизическую глубину, когда ее сводят к банальному разделению между разумом и воображением, но она обретает всю полноту своей важности, когда мы понимаем ее так: собор Вселенной являет "образы" Бога ("следы", как сказал бы Бонавентура), но лишь человек есть Егo разум.

Идя по следам Василия Кесарийского, (с сочинениями которого он, безусловно, не знаком), Шатобриан делает набросок той "Естественной религиозной истории", которую хотел написать еще раньше, если бы у него достало времени. Самые важные из своих наблюдений он заимствует из "Трактата о бытии Божием" Бернарда Ньювентита, врача-натуралиста конца ХVII века, которого, по собственному признанию, он берется “немного исправить и оживить".

В результате получился длинный, прекрасный перечень разных животных и птиц начиная с соловья, "первого певчего Творения". Короче говоря, автор пользуется своими воспоминаниями о путешествии в Америку, чтобы восхвалить ум белок и бобров, просит гремучих змей дать нам урок нежности и благородства, передает свидетельство одного испанца из Флориды о любви самки крокодила к отнятой у нее части выводка: "Эта огромная рептилия, которая еще недавно потрясала берега своим ревом, стала издавать звук похожий на блеяние, столь же нежное, как блеяние козы, кормящей своего козленка."

В другом разделе своего труда, где Шатобриан показывает, насколько христианство превосходит язычество в восхищении красотами природы, он подчеркивает, что основополагающую роль в этом сыграл Ветхий Завет: "Иов, пророки, Проповедник, и в особенности псалмы наполнены великолепными описаниями, псалом 103 "Благослови душе моя Господа" - шедевр в этом жанре." И он приводит часть 103 псалма в переводе Ля Арпа.

или

Предыдущая глава Следущая глава